Значение права в современном мире, который все больше погружается в пучину хаоса, можно сравнить со спасательным кругом, без которого из этой пучины человечеству не выбраться. Но как нам ухватиться за этот спасательный круг в нарастающем хаосе, если до сих пор нет понятия о данном предмете, его свойствах и качестве, нет представления о его возможностях и способах их использования для спасения общества? Как говорил лектор в одной кинокомедии середины прошлого века, «есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – это науке неизвестно…». Так и у правовой науки всё еще нет ответа на вопрос: что есть право?
_____
1. Видный философ-правовед Б.А.Кистяковский еще более ста лет назад утверждал, что «ни в какой другой науке нет столько противоречащих друг другу теорий, как в науке о праве», и «даже получается такое впечатление, как будто она только и состоит из теорий, взаимно исключающих друг друга».
Вопреки замечанию П. Оля о том, что «на сегодняшний день в этом смысле ситуация нисколько не изменилась», надо бы признать, что ситуация всё же изменилась в том смысле, что количество таких правовых теорий значительно выросло.
Указанную множественность теорий названный автор характеризует как «плюрализм правопонимания», то есть «существование множества подходов к пониманию феномена права» – явление, «свойственное и современному теоретическому правоведению». При этом нам указывают на «две исторические тенденции», одна из которых характеризуется противоборством нескольких ведущих научных школ и соответствующих типов правопонимания, с претензией на истину какой-либо одной из них; а вторая тенденция «связана с кризисом правопонимания».
Но если первая тенденция из многообразия точек зрения не исключала уверенности их авторов в истинности одной из точек зрения на данный момент или в перспективе, то вторая тенденция такую уверенность отнимает и приводит к скептицизму, к отрицанию способности теоретиков познать истинное понятие права вообще.
В поисках выхода некоторые ученые-правоведы пытаются подняться над этими двумя тенденциями, найти некий «компромисс» через «унификацию научного правопознания». Из этого, к примеру, тот же П.Оль сделал вывод о том, что «тенденция к компромиссу в правопонимании – это совершенно логичное следствие существующего на протяжении многих веков и тысячелетий плюрализма мнений, взглядов, представлений о праве. Именно таким образом накопленные за всю политическую историю знания о правовом феномене переходят в новое качество, что связано с выработкой так называемого интегративного правопонимания».
Но, полагает он, «для того, чтобы этот процесс носил не стихийный, а вполне осознанный, научный характер, необходимо понять природу плюрализма правопонимания, проанализировать причины этого явления».
Со своей стороны заметим: прежде чем браться за природу «плюрализма правопонимания», не мешает уточнить термины. Поскольку существование множества противоречивых трактовок какого-либо явления указывает как раз на отсутствие его понимания, говорит о том, что мысль еще не достигла понимания предмета. Но в таком случае уместно вести речь о "плюрализме правонепонимания", а не плюрализме понимания права.
2. Когда исследователи права становятся скептиками относительно самой возможности определить его истинное понятие, то дело на этом, конечно, не заканчивается отказом от его научного познания. Приходят другие ученые, вроде П. Оля, и пытаются решить проблему посредством некоторого «компромисса», поднявшись над конкурирующими теориями и над скептиками. Но получить они могут всего лишь возврат к старому, то есть прибавление к существующему плюрализму правовых теорий еще ряда эклектических по своей сути вариантов правонепонимания. Что мы в современном правоведении и наблюдаем...
Искать «компромиссы» в научном познании – занятие не для ученых. Почему? Здесь нет надобности пространно рассуждать об этом, поскольку о природе компромисса шла речь в отдельной публикации сайта (см.: «Компромисс, его смысл и бессмысленность»). Приведем только выдержку из той публикации.
Природа компромисса – как способа разрешения конфликта, в основе которого лежит противоречие, определяет рамки, сферы, границы, в которых компромисс имеет смысл или он не имеет смысла и попросту невозможен. У эклектиков, которые валят в кучу и смешивают всё подряд, «примиряя» противоположности как бы с позиции компромисса между ними, по видимости вроде бы имеет место достижение компромисса, но по существу компромисса как такового не имеет места быть. Почему? – Во-первых, потому, что здесь отсутствуют две противостоящих силы, которые борются друг с другом и не могут победить в борьбе без уступки противнику, а есть «прыжки мысли» в голове эклектика от одной противоположности к другой. Во-вторых, здесь нет главного – результата, на который направлен всякий компромисс, а именно некоторой отличной от двух первоначальных третьей позиции, к которой пришли одновременно обе стороны вместе.
Примером такого рода фальшивых «компромиссов» стала теория так называемой «конвергенции» и политическая практика «взаимообогащения» капитализма и социализма. В итоге социализм потерпел поражение, а капитализм на время утвердился в бывших социалистических странах (точнее сказать, строивших социализм странах). Политики этих стран отказались от научной теории, которая все должна подчинять поиску и достижению истины. А какая может быть истина при нарушении формально-логического закона непротиворечивости мышления, допущенного безграмотными политиками?
Истина не признает компромиссов. Как учил К. Маркс, «истинным должен быть не только результат исследования, но и ведущий к нему путь». А путь эклектики - это не путь научного постижения истины.
3. По поводу скептиков также можно узнать из предыдущих публикаций сайта (см.: «Откуда берутся скептики (или о стадиях развития ума»).
Напомним, скептики появляются из среды догматиков, столкнувшихся с противоречиями живой жизни и в них запутавшихся. Это две противоположные, но одинаково бесплодные позиции, взаимно друг друга провоцирующие, и вместе с тем, это две мертвые половинки, на которые распадается, расщепляясь пополам, живой человеческий ум.
Догматик, не умея диалектически соотносить свои знания с конкретной действительностью, не умеет критически относиться и к противоположным взглядам, ведь его учили только отвергать их с порога или ругать. А тут он видит, что и они получены тем же самым способом, что и его собственные, и точно так же иллюстрируются “фактами”, “наглядными примерами”. В итоге он либо легко меняет одни догмы на другие, прямо им противоположные, либо начинает относиться с одинаковым недоверием и к тем и к другим. Пометавшись какое-то время между исключающими друг друга взглядами, он вообще перестает доверять каким бы то ни было “общим истинам”, приходит к выводу, что “всё относительно”, и только относительно, в зависимости от того, “с какой стороны смотреть”. И тогда в его глазах вообще стирается разница между правдой и ложью, между красотой и безобразием, между истиной и ее ловкой имитацией. В философии эта позиция называется релятивизмом, а человек, ее исповедующий, и есть скептик.
Что догматизм рано или поздно, но обязательно превращается в скептицизм – это давно известный философии и психологии закон. Понимая это, Гегель расценивал скепсис как следующую за догматизмом (и потому как более высокую) стадию развития ума и человечества, и отдельного человека, как “естественную” форму преодоления наивно-детского догматизма, как шаг вперед. Ибо если догматик всегда упорствует, защищая одну абстрактно-одностороннюю “половинку истины”, и отвергает с порога другую – столь же абстрактно-одностороннюю ее “половинку”, то скептик уже видит, по крайней мере, обе “половинки”. А это уже прогресс, хотя он так же, как и два догматика, не видит еще той конкретной вещи, в составе которой сталкиваются – и в этом столкновении разрешаются – противоположности, противоречия “вещи в себе” (самой по себе – независимо от того, какой она представляется тому и другому догматику).
Скептик еще не разглядел (как и оба догматика) действительных противоположностей в составе самой вещи, не разглядел ее объективной диалектики – борьбы противоположных тенденций в самой действительности. Самой вещи он по-прежнему не знает, а знает только два ее противоположных, одинаково абстрактных догматических “описания”, два односторонних изображения вещи, т.е. того “третьего”, что одному догматику рисуется в виде “А”, а другому – в виде “Не-А”.
Скептик только тогда перестанет быть скептиком, когда ему удастся объяснить и понять, почему один и тот же предмет одному догматику представляется так, а другому – прямо наоборот. Тогда он увидит, что спор между двумя абстрактно-догматическими умами бесплоден и бесконечен только потому, что и тот и другой пользуются одним и тем же – недиалектическим – способом осмысления вещи. Тогда он поймет, что надо рассматривать не два готовых (одинаково абстрактных) изображения вещи, а самую вещь, ибо самого главного – объективных противоречий в составе самой вещи – ни в том, ни в другом изображении не нарисовано, что оба изображения как раз от них-то и абстрагировались, как раз и отвлеклись. Только тогда перед его взором и встанет сама вещь, а не два одинаково абстрактных (и потому два одинаково ложных) ее изображения…Только тогда перед ним и откроется дорога к действительному осмыслению самой вещи, к ее объективному пониманию. В этом и суть диалектики как логики объективного осмысления действительности.
Диалектическое мышление – третья, высшая по сравнению с догматизмом и скептицизмом стадия развития ума и человечества и отдельного человека.
4. Постижение диалектики права следует начинать с исходного пункта, исходного представления о нем, которым является реальное и конкретное, данное в представлении. Правильно выбранное реальное и конкретное, данное в исходном представлении о целом, является необходимой предпосылкой всякого научного исследования (К. Маркс), в т.ч. исследования права.
В качестве исходного представления о праве современного общества в "Диалектике права" определена совокупность прав множества субъектов, которые члены общества воспринимают как непосредственную данность своего бытия; а отдельное право субъекта, или субъектное право представляет элементарную форму указанной совокупности. Такой предстает перед исследователем общественная «личность» права.
Но теоретики права «в упор не видят» эту его "личность", и потому не рассматривают право субъекта как элементарную форму права. Более того, отдельные из них вообще отрицали понятие «субъективное право» как метафизическое, не имеющее места быть в позитивной организации современных обществ, либо же вели схоластический спор о терминологических тонкостях его обозначения.
Сложилась стереотипная логика определения сущности права, исходя из которой право представлялось как система установленных (санкционированных) и охраняемых государством общеобязательных норм, закрепляющих права и обязанности участников общественных отношений, регулируемых указанными нормами.
Но так как норма права не является внешним бытием, непосредственно данным представлению и ощущению, тем реальным и конкретным, с которого должен начинаться процесс научного познания, исследователи права вынуждены брать за исходные другие его моменты.
Тем не менее, нет сомнений, что правовая мысль с неизбежностью придет к анализу субъектного права, как к исходному пункту его научного постижения, в чем нас убеждает диалектическая концепция права (см. "Диалектика права", книга первая). А до сих пор не было этого сделано только потому, что теоретики права не берут на себя нелегкий труд диалектического анализа правового отношения, сравнимый хотя бы отдаленно с анализом К. Марксом товарного отношения в "Капитале". Не случайно сам он считал первую главу своего труда, анализ товара и его свойств наиболее трудной частью исследования.
Воистину, поговорка «лиха беда начало» подходит к правовой науке как ни к какой другой… Не потому ли она не имеет до сих пор понятия о своем предмете, что никак не может правильно начать его исследование?