Идея научного направления, развивающего новое понимание права на основе его диалектической теории, стала отправным началом для создания и наполнения данного сайта соответствующими публикациями (см. раздел «Диалектическая школа права»). При этом отмечено, что с 2013 года (времени выхода первой книги «Диалектики права», излагающей с позиций критического анализа общеправовых понятий общее учение о праве), не появилось ни одной работы, в которой высказывалась бы критика данного учения. Это было сказано в ноябре 2021 года. С тех пор в этом вопросе ничего не изменилось. Хотя, повторим, это учение существенно отличается от всех известных теоретических представлений о феномене права.
Почему так происходит? – Об этом автор "посовещался" с искусственным интеллектом (ИИ), и получил из этого общения любопытные соображения, о которых имеет смысл порассуждать в наших будущих публикациях.
А здесь представлена первая статья, опубликованную еще в 1978 году, с которой начался путь (длиною почти в четыре десятилетия) формирования нового для юридической мысли понимания права.
Кажется, та давняя статья всё еще не утратила своей актуальности и, хочется надеяться, может еще быть полезной для тех, кого не удовлетворяет кризис современного правопонимания.
* * *
К ВОПРОСУ О ФОРМИРОВАНИИ ПОНЯТИЯ ПРАВА В СОВЕТСКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ НАУКЕ
Решения XXV съезда КПСС о дальнейшем развитии советского законодательства, издании свода законов Советского государства, повышении стабильности социалистического правопорядка [1], принятие новой Конституции СССР обусловливают особое внимание к кардинальным теоретическим вопросам фундаментального правоведения, одним из которых продолжает оставаться анализ самой категории «право».
Становление правовой мысли в СССР шло в острой борьбе с многочисленными течениями буржуазной юриспруденции [2], эта борьба продолжается и сегодня. В ходе ее советская теория права обрела прочную почву для подлинно научного объяснения права как социального явления. Используя основополагающие выводы исторического материализма об обусловленности права материальными условиями жизни общества, о классовой природе права, его связи с государством, советская правовая мысль раскрывает многообразные связи права, познавая тем самым его, содержание [3]. Как всякое познание, правовая теория находится «в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их» [4].
Сталкиваясь с возникающими противоречиями, теория права с неизбежностью вновь и вновь обращается к методологии правового исследования, ибо «только метод в состоянии обуздывать мысль, вести ее к предмету и удерживать в нем» [5].
Одним из коренных методологических пороков буржуазной юриспруденции является то, что в ней изложение представлений о праве строится не на научном методе, а по схеме, в которой материал располагается по чисто внешним признакам, без учета внутренних связей. Таким способом заменяют необходимое развитие правового понятия случайными и произвольными связями [6].
Подобная «ненаучная форма математического догматизма, когда субъект ходит вокруг да около объекта, резонирует вместо того, чтобы предоставить ему самому развернуть свое богатое живое содержание, была с самого начала препятствием к постижению истинного...» [7]. '
С первых шагов советская теория права должна была преодолеть методологическую ограниченность буржуазных правовых концепций и утвердить в науке о праве единственно научную диалектико-материалистическую методологию, отвергнув юридико-догматический подход к исследованию правовых явлений.
Эта необходимость была обусловлена не только теоретической, но и практической потребностью в познании природы права. «Только овладев социалистической идеологией, трудящиеся массы переходят от понимания своих текущих потребностей и непосредственных задач к осознанию коренных интересов и исторических перспектив» [8].
Практика социалистического строительства, утверждения нового общества, развивавшегося из капитализма и не ставшего еще «экономически вполне зрелым, вполне свободным от традиций или следов капитализма», показывала на каждом шагу, что буржуазное право, по выражению В.И. Ленина, «продолжает господствовать, поскольку продукты делятся “по работе”» [9]. Как и предвидели классики марксизма-ленинизма, при социализме в качестве объективных форм в области политической сохраняются государственная форма организации общества и правовая форма регулирования общественных отношений, подобно тому как в области экономической объективно необходимой остается товарно-денежная форма хозяйственных отношений.
Сохранение «узкого горизонта буржуазного права» при коммунизме в его первой фазе, конечно, не могло не сказаться на развитии советской правовой мысли, его путях и характере. С одной стороны, находились ученые, которые вообще отрицали необходимость научного объяснения права, ибо рассматривали его как некую принадлежность прошлого, а с другой стороны, некоторые теоретики-юристы пытались на основе чисто внешнего сходства действительного буржуазного права и некоторых институтов «буржуазного права» при социализме отыскать среди теорий буржуазной юриспруденции приемлемую для марксистской науки о праве. Но еще Гегель утверждал, что «конечность вещей и состоит в том, что их непосредственное наличное бытие не соответствует тому, что они суть в себе» [10].
Буржуазная юриспруденция не дала и не могла дать истинного объяснения правовым явлениям уже потому, что теория права есть наука партийная; историческая ограниченность буржуазии как класса означает и ограниченность его классовой идеологии, следовательно, представлений его идеологов о праве. Поэтому марксистская теория права с необходимостью должна была, усвоив и переработав все ценное в области фактических, специальных правовых исследований буржуазных ученых, «отсечь их реакционную тенденцию, …вести свою линию и бороться со всей линией враждебных нам сил и классов» [11].
Борьба теоретиков-марксистов с многочисленными буржуазными правовыми концепциями выражала и выражает противоположность тенденций и непримиримость идеологий антагонистических классов современного общества. В этой борьбе «борющимися партиями, по сути дела, ...являются материализм и идеализм» [12]. Научной общая теория права стала лишь с того момента, когда она твердо оперлась на диалектический материализм, проводя до конца со всей определенностью и последовательностью материалистическое понимание права, отбрасывая малейшие уступки идеализму во всех его разновидностях [13].
Господствующие правовые теории эпохи империализма: «психологическая» теория права, теория «нормативизма», прагматистские теории – все они объясняют право с идеалистических позиций и уже поэтому не могут претендовать на роль научной теории. Возникшая в 20-е годы советская общая теория права решительно противопоставила марксистскую материалистическую концепцию права его разнообразным идеалистическим концепциям. Это противопоставление – наиболее характерная особенность первых работ в области теории права таких видных представителей советской правовой науки, как П. И. Стучка, Е. Б. Пашуканис, А. К. Стальгевич, И. П. Разумовский [14] и др.
Развивая идеи К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, марксисты-юристы подчеркивали классовую природу права, которая могла быть вскрыта лишь на основе материалистического понимания, объяснения правовых явлений исходя из материальных условий жизни общества. П. И. Стучка не случайно со всей прямотой ставил вопрос, «где искать основное понятие права: в системе ли конкретных отношений или в абстрактной области, т. е. в писаной норме или в неписаном представлении о праве, справедливости, т. е. идеологии» [15].
Тем самым он определенно разграничивал два принципиально различных подхода к понятию права – материалистический и идеалистический, полагая, что первому соответствует определение «основного понятия права» из системы конкретных отношений, тогда как при втором конструкция понятия права опирается на «субъективный элемент» [16]. На аналогичных позициях, по существу, стояли Е. Б. Пашуканис и А. К. Стальгевич.
Как известно, буржуазная наука о праве всю совокупность конкретных правовых отношений издавна называла «правом в субъективном смысле», а правом «в объективном смысле» она называла «не право с точки зрения объекта, т. е. содержания этих отношений, а всю совокупность, или систему действующих правовых норм, т. е. попросту свод законов» [17]. В связи с этим П. И. Стучка в согласии с его представлением о праве замечал, что «буква формы у них считается самым объективным элементом права» [18].
Таким образом, с первых шагов советская правовая мысль ориентировалась на то, что право – это не столько законы, сколько общественные отношения, охраняемые государством [19] |9. Однако на этом пути теория права, в лице названных представителей марксистско-ленинской правовой науки, не смогла достичь тех результатов, которые, несомненно, могут быть получены из основных посылок, выдвинутых ими. Причина – всё та же методологическая ограниченность, которую им в значительной степени удалось преодолеть, но которая все-таки не была преодолена до конца. Говоря о методологии исследования права, П.И. Стучка отмечал: «Мы не можем говорить о готовом методе, когда мы еще спорим о том, где искать само право и где его точные пределы, каких мы и не стремимся определить в точности ввиду предполагаемой недолговечности права самого...» [20].
Между тем действительность социалистического строительства требовала все более активного вмешательства советского государства и права в регулирование общественных отношений, в особенности социалистических хозяйственных отношений. Советская правовая мысль с самого начала признавала активно-революционную, творческую роль советского права в построении нового общества. Тезис об активно-революционной роли пролетарского права своим острием был направлен прежде всего против тех, кто вообще отрицал какую-либо роль права в осуществлении диктатуры пролетариата. Однако этот же тезис использовался и для критики взглядов на право как «выражение», «отражение», «санкцию» общественных отношений, поскольку такое понимание права якобы означало «потерю» правовой надстройкой ее активно-революционной роли [21]. Широкий размах законотворческой деятельности Советского государства в конце 20-х и 30-е годы еще в большей мере способствовал утверждению тезиса об активно-революционной, творческой роли советского права.
Этот несомненно правильный тезис верен, однако, до тех пор, пока он согласуется с мыслью К. Маркса о том, что «право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества...» [22]. Если вспомнить, что приведенная мысль Маркса относится именно к социалистическому праву, к праву первой фазы коммунистического общества, что эта мысль использована В.И. Лениным в той части работы «Государство и революция», где он говорит о государстве и праве при социализме, то станет понятной несостоятельность критики социалистического права как «выражения», или «отражения», или «санкции» общественных отношений. Тем более это относится к эксплуататорскому праву, следовательно, праву вообще.
Не будучи вполне удовлетворенной результатами науки о праве 20-х годов, советская правовая мысль, выражая тенденцию усиления сознательного элемента в правовом регулировании, свойственную социалистическому обществу, встала на путь иного подхода к объяснению права, к выяснению сущности советского права [23]. Поскольку слабость концепций П. И. Стучки, Е. Б. Пашуканиса и др. состояла в их недостаточном внимании к нормативной стороне права, а именно в ней прежде всего видна активная роль государственно-правового регулирования (не заметить которую в планомерно развивавшемся обществе просто невозможно), то марксистская теория права с необходимостью обратилась к нормативности права [24].
Но подобно тому, как утверждение «материально-объективной» концепции права обрекло на второстепенную роль в определении права его «формально-субъективную» сторону, новый подход, именуемый «нормативным», акцентировал внимание на разработке права как системы норм и придал последним решающее значение. При этом предполагалось, что будет преодолена ограниченность предшествующих концепций, при условии, разумеется, резкого отличия марксистской нормативной трактовки от догматического понимания права как отвлеченной от действительных общественных отношений совокупности юридических норм.
Однако, как это не раз случалось в истории науки, перенесение центра тяжести теории с одной стороны предмета на другую привело к умалению первой и преувеличению последней. В результате в теории права, в общем руководствующейся единой диалектико-материалистической методологией высказывались подчас противоположные точки зрения по ряду узловых вопросов. Достаточно обратиться к теории правоотношения, чтобы увидеть это. С одной стороны, «...юридическое отношение – это первичная клеточка правовой ткани, и только в ней право совершает свое реальное движение. Право как совокупность норм наряду с этим есть не более, как безжизненная абстракция» [25]. С другой стороны, «...правоотношение есть результат действия нормы» [26], или «...правоотношение – это реализация правовой нормы» [27]. В одном случае примат правоотношения, в другом – примат нормы.
Второй пример касается определения права в объективном и субъективном смысле. У одних: «Право, как система общественных отношений, нами понимается как право в объективном смысле, а закон – право в смысле субъективном» [28]. У других: «...право в объективном смысле – это законодательство данного периода в данной стране; право же в субъективном смысле – это те конкретные возможности, права, обязанности, которые возникают на основе и в пределах этого законодательства на стороне участников разнообразных юридических отношений» [29].
Н.И.Матузов отмечает, что деление права на объективное и субъективное несет на себе «философский аспект», а именно, «выражает первичность одного из этих явлений и вторичность другого» [30]. Это кажется автору «естественным». Но точно так же полвека назад понимал указанное деление «в философском аспекте» и А.К.Стальгевич, считая, что от ответа на данный вопрос зависит отношение теоретиков права «к тому или другому лагерю в области мировоззрения» (см. цитату выше).
Очевидно, подобное разнотолкование проблем теоретико-правовой пауки могло произойти лишь из одностороннего развития теоретического познания права [31].
Преувеличенное, в известной мере субъективное развитие одной черты познания права (нормативной) привело к тому, что определение права как системы правоотношений теоретиками 20-х годов было превращено в свою противоположность, так что в последующем даже отдельные робкие попытки включить правоотношения в общее определение права [32] отвергались большинством теоретиков [33].
В результате определения права стали конструироваться примерно по следующему образцу: «Право есть государственная воля господствующего класса, выраженная в совокупности норм, которые охраняются государством как классовый регулятор общественных отношений» [34]. Или: «Право – это система общеобязательных, гарантированных государством норм, выражающих волю государства и выступающих в качестве классового регулятора общественных отношений» [35].
Здесь следовало бы сказать: ф о р м а л ь н о выражающих волю государства, а по существу – волю господствующего класса. Если содержанием права, вернее, одним из моментов содержания в первом определении является государственная воля, то во втором в качестве такого момента взята правовая норма. Это и есть определение, о котором П.И. Стучка писал, что в нем господствует «буква формы» [36].
Критикуя определения права, выдвинутые буржуазной юриспруденцией, Е.Б. Пашуканис отмечал: «Обычно после того, как нам уже дано общее определение права, мы узнаём, что, собственно говоря, существуют два вида права: субъективное и объективное. При этом в самом определении возможность такого расщепления совершенно не предусматривается» [37].
Над примирением этих двух сфер, сферы субъективного и объективного права, «идет вековая работа всей науки и техники правоведения» [38]. Но если, например, П. И. Стучка считал «эти новые обозначения» (т. е. объективное и субъективное право – А.Ю.) просто бесцельными [39], то, скажем, Н.И. Матузов с самого начала утверждает, что «вопрос о праве в объективном и субъективном смысле относится к тем узловым пунктам правоведения, где скрещиваются взгляды по главной его проблеме – что есть право вообще и каковы формы его конкретного проявления» [40]. Суть разграничения права на «объективное» и «субъективное» Н. И. Матузов усматривает в том, что есть «право как норма, закон, государственное установление» и право «как возможность или управомоченность субъектов действовать известным образом в рамках этих установлений» [41].
Указав такую суть разграничения права, автор раскрывает затем и причину этого разграничения. По его мнению, «нельзя суммировать в одном термине «право» все то, что так или иначе связано с проявлением права, что является лишь формами его осуществления или результатом действия, и тем самым бесконечно расширять и наполнять его содержание» [42].
Исходя из этого, Н.И. Матузов к праву, по сути дела, относит законодательство, а к формам его проявления – всё то, что он называет «субъективным правом». Фактически система норм, будучи превращена в содержание права, оказалась оторванной от своей реальной основы, которая, напротив, из основания права стала тем, что обосновано, или, как выражается Н.И. Матузов, «проявлениями» права.
Существа дела не меняет то, что любое «нормативное» определение права авторы подкрепляют ссылкой на классовую обусловленность содержания правовых норм: из нормативистской трактовки права такая классовая обусловленность необходимо не вытекает. Она есть лишь произвольное присоединение к этой трактовке основополагающих выводов марксизма.
Не случайно теоретико-правовая мысль не остановилась на чисто нормативной концепции права (пусть даже подкрепленной ссылками на его классово-волевое содержание). Уже к концу 40-х годов выявляется потребность в более основательном раскрытии соотношения между нормами права и правовыми отношениями. Как показало время, эта проблема, став одной из центральных в советской правовой теории 50-х – 70-х годов, потребовала тщательной разработки вопросов методологии правового исследования.
Это направление общей теории права приобрело сегодня поистине решающее значение для дальнейшего развития советской правовой мысли. Переход к комплексному изложению важнейших проблем теорий права [43], систематизация научных представлений о предмете правовой теории означают, что развитие марксистской теории права находится на том этапе, на котором должен совершиться новый качественный скачок.
Можно с уверенностью сказать, что следующая ступень развития советской правовой мысли должна стать отрицанием «нормативистского этапа» познания права, бывшего отрицанием «материально-объективного» этапа, т. е. представлять по своему содержанию отрицание отрицания в диалектическом его понимании. Это означает как бы возврат к старому, но уже на более высокой ступени, с учетом момента снятия. Отрицается идеалистический подход к праву, а «снимается» положительное, рациональное зерно нормативистской концепции, а именно, связь нормы и правоотношения, о которой практически умалчивала «материально-объективная» концепция. К праву стремятся подойти как к социальному феномену, вырастающему из экономической структуры и не сводимому к закону, но противостоящему произволу [44].
Возражая против высказанных отдельными теоретиками опасений, что отказ от признания нормативности права может привести к утере его юридической специфики, Л. С. Явич совершенно справедливо задает вопрос: «Существует ли в действительности альтернатива: либо признание нормативности права и сведение его к общим юридическим нормам, либо отказ от признания нормативности права и его широкое понимание?». Автор отвечает на него отрицательно [45], с чем трудно не согласиться.
___________________
1. См.: Материалы XXV съезда КПСС. M., 1976, с. 81-82.
2. См. напр.: Стальгевич А. К. Пути развития советской правовой мысли. М., 1928.
3. Общефилософскую постановку вопроса о роли раскрытия связей в познании сущности объекта дал еще Г. Гегель: «Познать означает не что иное, как знать предмет соответственно его определенному содержанию, — писал он. Но определенное содержание заключает в себе многообразную связь и служит основанием связи со многими другими предметами». (Гегель Г. В. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1974, с. 163).
4. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 177.
5. Гегель Г. Энциклопедия философских наук, т. 1, с. 57.
6. Там же, с. 54.
7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 19.
8. К 100-летию 90 дня рождения Владимира Ильича Ленина. Тезисы ЦК КПСС.— Об идеологической работе КПСС. М., 1977, с. 288.
9. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 94.
10. Гегель Г. Энциклопедия философских наук, т. 1, с. 280. Эту мысль четче выразил К. Маркс: «...если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишня...» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. 2, с. 384).
11. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 364.
12. Там же, с. 380.
13. «Материалистическая теория должна не только исследовать материальное содержание правового регулирования в различные исторические эпохи, но и дать материалистическое истолкование самому правовому регулированию как определенной исторической форме» (Пашуканис Е. Б. Общая теория права и марксизм. М., 1928, с. 16).
14. Стучка П. Революционная роль права и государства. М., 1923; Пашуканис Е. Б. Общая теория права и марксизм; Стальгевич А. К. Пути развития советской правовой мысли…; Разумовский И. П. Проблемы марксистской теории права. М., 1925.
15. Стучка П. И. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964, с. 120.
16. П.И. Стучка рассматривал правовые отношения как обладающие тройственной формой – конкретной (І) и двумя абстрактными (II и III). «Из тройственной формы правовых отношений ясно, – писал П.И. Стучка, – где лежит объективный элемент права, именно – в конкретных отношениях, а не в их прямом или косвенном отражениях» (Избранные произведения..., с. 129). Форму (I) он рассматривал в качестве системы, относящейся к базису, а формы (II и III) – как системы из области надстройки (Там же, с. 123—124). Абстрактными формами Стучка считал закон и правосознание, а конкретной формой – волевой акт, совпадающий с экономическим отношением (Там же, с. 122).
17. Стучка П. И. Избранные произведения..., с. 185.
18. Там же.
19. «В законе право как конкретная форма реальных общественных отношений получает свою формулировку и отражение. Право, как система общественных отношений, нами понимается как право в объективном смысле (конкретная форма), а закон – право в смысле субъективном (абстрактная форма). Но и в данном случае, признавая реальный смысл законотворчества, все же для объективного существования права норма-закон не является основополагающим фактором, т. к. не от субъективного зависит реальная сущность объективного, а наоборот... От ясности и определенности постановки и разрешения вопроса о соотношении между этими явлениями зависит отношение к тому или другому лагерю в области мировоззрения. Мы же находим, что в материальной действительности отношению принадлежит примат над нормой. Из этого мы исходим и этим определяем свою позицию» (Стальгевич А. К. Пути развития..., с. 59. Ср.: Общая теория государства и права, т. 2. Л., 1974, с. 186; Явич Л. С. Общая теория права. Л., 1976, с. 106—107).
20. Стучка П. И. Избранные произведения..., с. 221.
21. См. например: Стальгееич А. К. Пути развития..., с. 43. Следует заметить, что не само по себе понимание права, как «выражения», «отражения», «санкции» общественных отношений предопределяет его активно-революционную роль, а то, как право «выражает», «санкционирует» и т. д. эти отношения. Например, буржуазное право в период буржуазной революции несомненно играет активную революционную роль с точки зрения общественного прогресса; а та же правовая надстройка в эпоху империализма есть реакционная «санкция», или «выражение» общественных отношений. Понимание роли права зависит от его действительной роли, которая определяется ролью самого господствующего класса в обществе: революционный класс – значит, революционное право, реакционный класс у власти – таково и его право.
22. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 19; Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 94.
23. См.: Общая теория государства и права, т. 2, с. 193.
24. См.: Лукашева Е.А. Общая теория права и многоаспёктный анализ правовых явлений. – Советское государство и право, 1975, № 4, с. 30; Явич Л.С. Общая теория права, с. 107-108.
25. Пашуканис Е.Б. Общая теория права и марксизм, с. 41-42.
26. Халфина Р.О. Общее учение о правоотношении. М., 1974, с. 73.
27. Там же, с. 51.
28. Стальгевич А.К. Пути развития..., с. 59.
29. Матузов Н.И. Личность. Права. Демократия. Саратов, 1972, с. 9-12.
30. Там же.
31. «Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизичного. Наоборот, с точки зрения диалектического материализма философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное... развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный...». «Прямолинейность и односторонность, деревянность и окостенелость, субъективизм и субъективная слепота» – таковы, по мнению В.И. Ленина, гносеологические корни идеализма (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 322).
32. См., например: Кечекьян С.Ф. Правоотношения в социалистическом обществе. М., 1958; Проблемы советского социалистического государства и права в современный период. М., 1969; Миколенко Я.Ф. Право и формы его выражения. – Советское государство и право, 1965, №7.
33. См.: Фарбер И.Ф. О сущности права. Саратов, 1959; Иоффе О.С; Шаргородский М.Д. Вопросы теории права. М., 1961, и др.
34. Иоффе О.С., Шаргородский М.Д. Вопросы теории права, с. 59.
35. Основы теории государства и права. М., 1961, с. 57.
36. Стучка И. И. Избранные произведения..., с. 185.
37. Пашуканис Е. Б. Общая теория права и марксизм, с. 19.
38. Стучка П. И. Избранные произведения..., с. 185.
39. Там же.
40. Матузов Н. И. Личность. Права. Демократия, с. 13.
41. Там же, с. 15.
42. Там же. Для оценки «методологии», которой руководствуется Н.И. Матузов, напомним слова В. И. Ленина: «Всякая таинственная, мудреная, хитроумная разница между явлением и вещью в себе есть сплошной философский вздор» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 120).
43. См.: Общая теория государства и права, т. 2, с. 201; Явич Л. С. Общая теория права, с. 109.
44. Явич Л. С. Общая теория права, с. 109.
45. Там же, с. 109-110.
(статья опубликована в научном сборнике «Проблемы правоведения». Вып. 38, Киев, 1978)