Вспомнился эпизод из одного художественного фильма 50-летней давности, в котором два персонажа фильма за выпивкой беседуют: «Что там в мире нового? – Стабильности нет, террористы опять самолет захватили…».
С той относительно спокойной поры многое в мире изменилось. Теперь трудно найти на планете такое место, которое отличалось бы устойчивой стабильностью бытия. Там и тут ежедневно вспыхивают внутренние «цветные революции» и внешние военные конфликты, которые разрастаются в новую мировую войну.
А информационное поле почти ежечасно бомбардируют всё более шокирующими новостями, которые у людей уже недостает сил адекватно воспринимать. У них всё больше накапливается усталость от непрерывного хаоса, который кому-то почему-то еще представляется «управляемым хаосом» (см. "Управляемый хаос" .- стратегия управления или явление абсурда?").
С таким «управлением» многим нормальным людям рано или поздно придет в голову известное высказывание: «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Ее автором, как полагают, был прусский майор Фердинанд фон Шилль (1776–1809), который во время наполеоновских войн поднял антифранцузское восстание за свободу, хотя и заведомо проигрышное. Смысл этого высказывания понятен: лучше пережить катастрофическое, но финальное событие, чем существовать в состоянии перманентной, нескончаемой катастрофы. Конец ставит точку, проводит черту. После него начинается построение нового мира, нового бытия, тогда как ужас без конца сохраняет состояние неопределённости и вызванной этим тревоги.
Таким образом в данный момент сопрягаются две формы существования материи – пространство и время: растянутая во времени нестабильность охватывает всё большее пространство Земли, делая его пространством нестабильности.
Между тем, фактом всей человеческой истории было и остается стремление отдельных сообществ людей (человечество всё еще разделено на отдельные сообщества) в «обетованные земли», утопический «город Солнца», прочие такого рода места, являющиеся пространством стабильности. Такова уж биологическая природа всего живого...
Эта природа с силой закона определяет человеческое бытие. Но человек живет в мире не одного лишь этого закона, а и многих других законов, в том числе социальных законов; и всю его жизнедеятельность определяют все эти разные законы вместе. Как определяют?
Об этом и поразмышляем в наших мечтах о лучших временах.
______
В развитии рода человеческого довольно заметна такая закономерность, согласно которой это развитие характеризуют одновременно две тенденции противоположного свойства: интегративная – стремление к объединению, взаимодействию и сплочению людских общностей в единое целое, которое направлено на преодоление разрозненности и создание устойчивой структуры; и дифференциальная – стремление к разделению, обособлению, созданию различий между группами и общностями людей. Сначала отдельные семьи и роды объединяются в племена, затем появляются союзы племен, которые растут в национальные государства, а последние соединяются в разные союзы государств и, наконец, в мировую систему (пример: Лига наций, ООН). Но, с другой стороны, происходит дробление империй и национальных государств, из них выделяются самостоятельные государства и отдельные территории, которых на сегодня имеется: почти двести государств и около полусотни самоуправляемых территорий.
Интегративная тенденция отражает объективно необходимое движение человечества к созданию все более широкого пространства стабильности. Но эта объективная необходимость пробивает дорогу через многие случайности столкновений, междоусобных конфликтов, гражданских и внешних войн, которые сами есть проявлением необходимых законов развития общества, отражающих его противоположную – дифференциальную тенденцию. Под действием этой тенденции времена относительно стабильного существования общностей людей прерываются периодами нестабильности.
В итоге карта земного пространства в каждый данный исторический период принимает вид сменяющихся пространств – зон стабильности или нестабильности разных размеров, характера, и разного уровня интенсивности. Эти зоны также изменяются в своих параметрах.
Все такие изменения обычно списывали на игру его величества случая, не видя в этом действия никаких законов. Но так ли это?
Даешься диву, слушая некоторых профессоров из недавнего нашего прошлого, которые «собаку съели» в экономических вопросах, однако отвергают точку зрения исторического материализма и устремляют свой взор в «трансцендентные миры». У них уже не существует объективных законов развития человечества, а всё находится в головах людских и идет «от головы». Марксизм оказывается у них чепухой... Почему именно такое содержание пришло в головы в данный момент истории, они это даже не пытаются пояснить. А между тем такие вопросы стояли перед людьми еще более чем полтора столетия тому назад. К примеру, читаем у Г.В. Плеханова следующее.
Отличительная черта «субъективных» мыслителей состоит в том, «что “мир должного, мир истинного и справедливого” стоит у них вне всякой связи с объективным ходом исторического развития: здесь – “должное”, там – “действительное”, и эти две области отделены одна от другой целой пропастью – той пропастью, которая отделяет у дуалистов мир материальный от мира духовного. Задача общественной науки ХІХ столетия заключалась, между прочим, в том, чтобы построить мост через эту, по-видимому, бездонную, пропасть. Пока мы не построим этого моста, до тех пор мы по необходимости будем закрывать глаза на действительное, сосредоточив все своё внимание на “должном” (как это делали, например, сен-симонисты), отчего, разумеется, лишь замедлится осуществление этого “должного”, так как затруднится приобретение правильного взгляда на него».
Тот теоретический взгляд утопистов на «политику», согласно которому народное хозяйство может одинаково хорошо развиваться даже при диаметрально противоположных политических порядках, теоретически ошибочен в двух отношениях. «Во-первых, державшиеся его люди забывали, что в общественной жизни, как и всюду, где мы имеем дело с процессом, а не с отдельным явлением, следствие в свою очередь становится причиной, а причина оказывается следствием; короче, они покидали здесь, очень некстати, ту самую точку зрения взаимодействия, которою в других случаях, и тоже некстати, ограничивался их анализ; во-вторых, если политические отношения являются следствием социальных, то непонятно, каким образом до крайности различные следствия (политические учреждения диаметрально противоположного характера) могут быть вызваны одной и той же причиной – одинаковым состоянием “богатства”. Очевидно, что тут самое понятие о причинной связи политических учреждений страны с ее экономическим состоянием остается еще до крайности туманным». В итоге получалось, что «политика» не может служить средством осуществления общественно-экономических «идеалов».
«Движение светил законосообразно, – рассуждает Г.В.Плеханов, – но они не имеют, разумеется, никакого представления об этой законосообразности. То же и с историческим движением человечества. В нем, без всякого сомнения, есть свои законы; но это не значит, что люди сознают их и что, таким образом, человеческий разум, наши знания, наша “философия” являются главными факторами исторического движения ..
Но если разум правит миром только в смысле законосообразности явлений; если не идеи, не знание, не “просвещение” руководят людьми в их, так сказать, общественном домостроительстве и в их историческом движении, то где же человеческая свобода? Где та область, в которой человек “судит и выбирает”, не теша себя, как ребенок, праздной забавой, не служа игрушкой в руках посторонней ему, хотя, может быть, и не слепой силы? Старый, но вечно новый вопрос о свободе и необходимости возникал перед идеалистами ХІХ века, как возникал он перед метафизиками предшествовавшего столетия, как возникал он решительно перед всеми философами, задававшимися вопросами об отношении бытия к мышлению…
Характеризуя отношение свободы и необходимости, он замечает: «Общественные отношения людей не представляют собой плода их сознательной деятельности. Люди сознательно преследуют свои частные, личные цели. Каждый из них сознательно стремится, положим, к округлению своего состояния, а из совокупности их отдельных действий выходят известные общественные результаты, которых они, может быть, совсем не желали и, наверное, не предвидели. Каждый из них знал, конечно, что благодаря его действиям такие-то Туллий и Юлий становятся безземельными пролетариями. Но кто из них предвидел, что латифундии погубят республику, а с нею и Италию? Кто из них отдавал, кто мог дать себе отчет относительно исторических последствий своего приобретательства? Никто не мог, никто не отдавал. А между тем последствия были: благодаря латифундиям погибла и республика в Италии. Из сознательных свободных поступков отдельных людей необходимо вытекают неожиданные для них, непредвиденные ими последствия, касающиеся всего общества, т.е. влияющие на совокупность взаимных отношений тех же людей.
Из области свободы мы переходим таким образом в область необходимости. Если несознаваемые людьми общественные последствия их индивидуальных действий ведут к изменению общественного строя, что происходит всегда, хотя далеко не одинаково быстро, то перед людьми вырастают новые индивидуальные цели. Их свободная сознательная деятельность необходимо приобретает новый вид. Из области необходимости мы опять переходим в область свободы.
Всякий необходимый процесс есть процесс законосообразный. Изменения общественных отношений, непредвидимые людьми, но необходимо являющиеся в результате их действий, очевидно, совершаются по определенным законам. Теоретическая философия должна открыть их. Изменения, вносимые в жизненные цели, в свободную деятельность людей изменившимися общественными отношениями, – очевидно, тоже. Другими словами: переход необходимости в свободу тоже совершается по определенным законам, которые могут и должны быть открыты теоретической философией. А раз теоретическая философия исполнит эту задачу, она даст совершенно новую, непоколебимую основу философии практической. Раз мне известны законы общественно-исторического движения, я могу влиять на него сообразно моим целям…» (Плеханов Г.В. Избр. философ. произв. Т.1. – с.535-589).
«Материалистическое понимание истории, – пояснял Энгельс, полемизируя с Дюрингом, – исходит из того положения, что производство, а вслед за производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного строя; что в каждом выступающем в истории обществе распределение продуктов, а вместе с ним и разделение общества на классы или сословия, определяется тем, что и как производится, и как эти продукты производства обмениваются. Таким образом, конечных причин всех общественных изменений и политических переворотов надо искать не в головах людей, не в возрастающем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменениях способа производства и обмена; их надо искать не в философии, а в экономике соответствующей эпохи» (Маркс К и Энгельс Ф. Соч. – Т.20. – С. 278).
* * *
Современная эпоха есть эпоха завершения развития капиталистического способа производства и создания предпосылок нового способа общественного производства. Эти предпосылки складываются из сознательной деятельности людей в нечто ими в целом не сознаваемое. Какие производительные силы станут определяющими новый способ производства – об этом люди сегодня могут только догадываться, но не знать с точностью.
Вместе с тем, человечеству с ХІХ века известны открытые марксизмом законы развития общества, согласно которым на смену капиталистическому способу неизбежно придет новый способ производства, где стихийное саморегулирование на основе рыночных отношений сменится планомерным сознательным управлением на базе общественной собственности на средства производства. Сегодня уже значительная часть мировой экономики встроена в частичную, фрагментарную планомерность в рамках наднациональных и национальных корпораций и банков, с функционированием мировой валюты и т.д. Но здесь по-прежнему правит бал капитализм, его законы развития на основе господства частных интересов и частной собственности на средства производства.
Этот «частно-общественный» конгломерат капиталистического строя разрывают усиливающиеся противоречия, проявляясь в виде всё более острых и масштабных кризисов. Отсюда тот рост напряженности и нестабильности на всё более широком пространстве, о котором говорилось выше.
Это кризисное состояние мирового сообщества является индикатором того, что в современном мире складывается революционная ситуация, которая существенно превосходит по своим масштабам и остроте подобную ситуацию начала прошлого века.
Та ситуация завершилась первой мировой войной и социальной революцией в ряде стран, тогда как нынешняя революционная ситуация неизбежно выльется в гораздо более масштабное и разрушительное ее разрешение в силу ряда факторов: наличия более губительных вооружений, гигантской концентрации капиталов, существенно возросшей численности населения Земли и др.
С другой стороны, человечество достигло с тех пор гораздо большей плотности его интеграции: технологических, производственных и социальных связей, объединяющих платформ, овладев вместе с тем новой массой знаний. Тем самым сегодня есть объективные и субъективные предпосылки для того, чтобы разрешение мирового кризиса капитализма и переход к общественному устройству нового типа происходили менее болезненно, а не с крайней опасностью для судеб человечества.
+ + +
Отмеченными чертами современного состояния мирового развития и той революционной ситуации, к которой оно пришло, обусловлен процесс ее разрешения. Исторический опыт показывает, что революционная ситуация не всегда разрешается социальной революцией и переходом общества вслед за этим к новому способу производства. Помимо наличия революционной ситуации требуется еще и тот социальный субъект, который способен такую революцию совершить, будучи классовым противником всего общественного класса буржуазии и могильщиком капиталистического способа производства.
Но в условиях современной революционной ситуации организация и сопротивление капиталистических элементов общества неизмеримо выросли по сравнению с тем, что было накануне первой мировой войны, в том числе в силу отмеченного «рыночного сцепления» гигантских капиталов в некоторую глобальную силу. Влияние глобальных капиталистических сил на отдельные национальные государства стало неизмеримо более сильным, чем это было в прошлом столетии. Потому политическая организация социального субъекта, способного совершить социальную революцию в отдельно взятой стране, как это было в начальные десятилетия прошлого века, стала в современном мире делом исключительной сложности, практически нереализуемым.
Выходит, объективный ход развития капитализма привел человечество к революционной ситуации, необходимо требующей изменения данного способа производства, но одновременно этим же ходом развития исключается появление социального субъекта, способного провести требуемое коренное изменение способа производства.
Это новое противоречие, с которым сегодня столкнулось человечество, конечно, не может отменить общего закона смены способов производства и необходимости в силу этого закона перехода от капитализма к коммунизму. Но теперь вопрос о возможности совершения коммунистической революции в одной отдельно взятой стране, которая (возможность) была реальной в силу остроты межимпериалистических противоречий еще в первые десятилетия прошлого столетия (что и подтвердилось исторической практикой), – теперь этот вопрос выглядит иначе.
Ленинская точка зрения на этот счет в данных условиях развития теряет, похоже, свое значение, а ее место занимает общее представление классиков марксизма (разделявшееся и Г.В.Плехановым, кстати сказать, неоправданно возражавшим против тогдашней ленинской позиции); с их точки зрения победа над капитализмом была возможна при совершении коммунистической революции одновременно в нескольких странах развитого капитализма.
+ + +
Сегодня огромное большинство разного рода экспертов акцентируют внимание в процессе мирового развития на его международном аспекте, привязывают этот процесс к мировой политике разных «игроков», двигающих эту политику в ту или иную сторону, к той или иной конфигурации мира. При этом внутренняя ситуация в странах каждого из значимых «игроков» уходит как бы в «тень» международной политики. То и дело мы слышим о таких «игроках» в мировом процессе как «США», «Китай», «Европа», «БРИКС» и прочие названия стран, союзов и группировок, под которыми подразумевают обычно их лидеров или так называемые «элиты».
Иногда кое-кто рассуждает о разногласиях и даже внутриэлитной борьбе у отдельных «игроков». Но почему-то нет речи о «народе», о «трудящихся классах» и их борьбе против элитарных верхушек отдельных обществ. Хотя рассматривать социумы конкретных стран в виде всего лишь абстракции их «населения», то есть игнорируя социальную структуру данного населения и общественные противоречия, определяемые ею, рассматривать дело так – значит выступать в роли этакого игрока за «великой шахматной доской», перемещающего фигуры на доске по своему усмотрению.
З. Бжезинский, автор этой аналогии, ошибался, как всякий, предлагающий по аналогии судить об обществе и процессах в нем. Ибо аналогия не представляет действительной жизни и реальной "игровой" ситуации.
Не принимая в расчет внутреннего развития самих «фигур», которые ведь из шахматных фигур могут превратиться в шашки, карты или еще что-нибудь, меняющее правила игры на «великой шахматной доске», игроки рискуют и просчитаться в своей партии… Разве не на это «намекает» ситуация на Ближнем Востоке, в которой атакующие «игроки» недоучли внутреннее состояние атакуемой «фигуры» и вынуждены теперь «играть» по другим «правилам»?
А ведь такое случалось в истории и триста, и двести, и сто, и даже 80 лет назад…
Представления о классовых противоречиях, которые только и являются реальным источником развития всех общественных процессов в мире, в том числе определяют внешнюю политику каждого государства, а значит, всю мировую политику, – такие представления власть имущие пытаются различными правдами и неправдами убрать подальше от людских глаз.
Ясно, что всякие разговоры о внутренних противоречиях обществ и об их разрешении в ходе классовой борьбы никак не отвечают интересам той самой глобальной верхушки современного капиталистического мира, которая заинтересована в сохранении управления миром в своих руках. Для нее как раз выгодно представлять дело так, что всё решается за «шахматной доской» мировой политики, а не так, что каждый народ в отдельности сам решает судьбу страны, без «шахматных комбинаций» мировых игроков…
Не здесь ли нужно искать объяснений того, почему в последние годы так остро встал вопрос перед многими странами об усилении их суверенитета во всех сферах – от экономической, технической и оборонной до научной, культурной и информационной?
Не иначе как за откатом интеграционной волны капиталистической глобализации мира накатывает противоположная волна дифференциации мира на национальные суверенитеты, движимая той самой революционной ситуацией, о которой сказано выше.
* * *
Впрочем, было бы ошибочным слабое отражение в общественном мнении и сознании проблемы классовой борьбы объяснять лишь заинтересованностью в таком положении власть имущих и их «бесклассовой» политикой. Сознание, как известно, определяется общественным бытием, а это бытие в последние десятилетия характеризуется затуханием в современном мире борьбы трудящихся классов с капиталистическим гнетом.
В своей книге «Долгое отступление» (2023) Борис Кагарлицкий, отметив кризисное состояние левых сил, серьезно утративших к началу ХХІ века свои позиции во всем мире, замечает: «Парадоксальным образом этот кризис не только не связан с укреплением капиталистической системы, но, напротив, развивается на фоне нарастающих проблем, с которыми сталкивается господствующий порядок».
В предисловии книги ее автор указывает: «В классической книге прусского генерала Карла Клаузевица «О войне» есть целая глава, посвященная отступлению. Анализируя опыт многочисленных кампаний ХVІІІ и ХІХ веков, он доказывает, что организация отступления является столь же важной частью стратегии, как и наступательные действия. «Строго размеренное ежедневное сопротивление должно всякий раз длиться лишь до тех пор, пока равновесие в борьбе еще может поддерживаться в состоянии колебания, при этом методе действий мы страхуем себя от поражения, вовремя уступая то пространство, за которое шел бой». Самое главное, чтобы отступление не превратилось в паническое бегство, войско не пришло бы в расстройство, а мужество обороняющихся не было бы подорвано. Борьба может затянуться. «Но благодаря изменению в соотношении сил растут не только шансы на победу͖; одновременно с изменившимся положением сторон увеличивается и значение победы».
Давно известно, что законы политической стратегии во многом похожи на законы стратегии военной. Об этом писал еще Николо Макиавелли, про то же напоминал в своих «Тюремных тетрадях» и Антонио Грамши. Борьба может быть, в зависимости от обстоятельств, затяжной или маневренной, историческая ситуация может открывать возможности для революционного переворота или блокировать их. Но главное - «нельзя по собственному желанию выбрать ту или иную форму ведения войны и еще в меньшей степени - добиться немедленного превосходства над противником». К сожалению, подобные уроки редко оказываются выученными.
Увы, события последующих лет убедительно показали, что левые силы по всему миру не только отступали, сдавая позицию за позицией, но и оказались патологически не готовы к борьбе в условиях отступления: паника, деморализация и предательство (пусть и под лозунгом «модернизации» движения) стали фактически нормой. Нежелание отдавать себе отчет в том, насколько происходящие общественные изменения требуют перемен в практике политической борьбы, в организации и даже в лексике социалистических сил, вело эти движения не просто от неудачи к неудаче, а именно к последовательности катастрофических провалов, выбираться из которых становится все труднее. Пользуясь выражением Грамши, левые «позволили действительности поглотить себя, а не подчинили ее себе».
Несомненно, проблемы левых носили в первую очередь об̻ъективный характер. Однако нетрудно догадаться, что, даже сталкиваясь с обстоятельствами, которые очевидно сильнее нас, мы можем достигать разных результатов и приходить к разным итогам. И даже если эти итоги в любом случае оказываются для нас неблагоприятными, масштаб поражения и его последствия могут быть совершенно разными.
Три десятилетия выработали среди левых специфическую культуру и психологию, когда, с одной стороны, почти отсутствует вера в возможность масштабных политических успехов (а когда такие успехи вдруг случаются, левые оказываются совершенно не готовы их использовать), а с другой стороны, место реалистических программ изменения общества и экономики занимают красивые утопии. Сочетание высокоморального утопизма с абсолютно приземленным прагматизмом даже не «малых дел», а мелких сиюминутных выигрышей предопределило фатальную невозможность какой-либо стратегии. Ведь стратегия - это представление о том, как увязать тактические текущие дела со среднесрочными и долгосрочными задачами, как прийти к определенному и вполне реальному, но значимому и масштабному результату. Вера в утопию может поддерживать энтузиазм, но не может дать стратегических ориентиров. Более того, она помогает эмоционально справиться с ситуацией, когда невозможно об̻ъяснить политический и конкретно-социальный смысл своих собственных действий - ибо такого смысла, скорее всего, нет вообще.
Парадокс состоит в том, что упадок и дезорганизация левого движения во всех его разновидностях (от умеренной социал-демократии до твердокаменного коммунизма) ничуть не помог капитализму, а в некотором смысле даже способствовал углублению кризиса в буржуазном обществе. Справившись с внешними вызовами, избавившись от угрозы социалистической революции, предоставленный самому себе капитал в поразительно короткие сроки довел до предела все свойственные ему противоречия, создав условия для множества накладывающихся друг на друга кризисов: социального, экологического, экономического и т. д.
После Великой рецессии 2008-2010 годов система так и не смогла восстановить «нормальный» процесс воспроизводства, а нестабильность сделалась ее естественным спутником. Причем эта нестабильность не только нарастает, но все более осознается массами. Увы, в тот самый момент, когда общественное недовольство капитализмом по всей планете достигло беспрецедентных масштабов, левое движение оказалось на самой низкой точке, пожалуй, за всю свою историю. Если не в плане организационном, то уж точно в плане идеологическом и моральном.
На протяжении своего долгого отступления левые искали спасения от неприятной реальности либо в попытках адаптации к торжествующему неолиберализму через идеологию политкорректности (принимая логику социально-культурной фрагментации, но стараясь каждый раз занять нишу ее наиболее радикальных сторонников), либо в сектантско-догматическом повторении старых лозунгов, никак не привязанных к реальности».
Показательно, однако, что психологические последствия как развития культа политкорректности, так и укрепления традиционалистского сектантства оказываются поразительно похожими: и в том и в другом случае носители абстрактной «истины» постоянно пред̻ъявляют счет реальности, осуждая не только буржуазию, капитал и правящую элиту, но с не меньшей (а обычно куда большей) агрессией, и трудящихся, не желающих соответствовать их абстрактным идеям и нормативным ценностям. Конечно, даже такое деморализованное, лишенное перспективы и не понимающее смысла собственного существования движение то и дело оказывается поднятым наверх волной общественного недовольства. К сожалению, однако, каждая такая победа завершается очередным поражением.
Не зная, что делать с собственной удачей, левые интеллектуалы и политики легко смиряются с утратой своих достижений и возвращаются в уютную нишу сектантско-оппортунистического быта, имеющего мало общего с политикой. Уютную для левых, но отнюдь не для общества, которое нуждается в переменах.
Вопрос о социалистической альтернативе приобретает практический смысл и требует серьезного осмысления. Но не в форме утопических мечтаний, а именно в привязке к политической стратегии. Впрочем, не все так плохо. История учит нас, что условия и предпосылки общественных преобразований созревают неравномерно. И если в самых разных странах формируется спрос на новую социалистическую теорию, значит, есть и шанс на то, что организации, способные предложить осмысленные решения, смогут добиться очень многого. Важно лишь сделать первые шаги, порвав с печальным идеологическим наследием трех десятилетий отступления и поражений. И снова поставить вопрос о социалистической перспективе - как вопрос практической политики (Кагарлицкий Б. Долгое отступление, 2023. - с. 3-6).
+ + +
Конечно, «снова поставить вопрос о социалистической перспективе как вопрос практической политики», не требует большого труда. Различные политические силы, считающие себя «левыми», время от времени обещают избирателям социалистическую перспективу развития своей конкретной страны. Но это будет не «практическая политика» и даже не теоретическая (не научная) постановка вопроса, а всего лишь утопическая манипуляция сознанием масс. Никакой стратегии левого движения такая «постановка вопроса» не даёт и дать не может. Почему? – Потому что в современном мире изменилось соотношение сил мира капитала и мира трудящихся в пользу финансово-олигархического капитализма.
Оно изменилось настолько, что теперь нужны объединенные усилия всех слоев и групп общества в борьбе с кучкой сосредоточивших в своих руках гигантскую власть глобалистов. Теперь оказывается недостаточно сил одной только левой партии, даже самой популярной; мало даже союза левых сил в коалиции с прогрессивными демократическими силами.
Для устранения от власти над всем миром финансово-олигархической «элиты» требуются народные фронты, объединяющие группы всех сил, выступающих против этой "элиты" в каждой отдельно взятой стране. Лозунг о соединении пролетариев всех стран, конечно, не обязательно отправить в архив истории, но в политической повестке сегодняшнего дня он выглядит скорее отвлекающей от борьбы утопией.
Диалектика исторического процесса в современных условиях оказывается такова, что капиталистическое развитие, с одной стороны, усиливает власть капитала над миром ввиду его концентрации в руках немногих; но, с другой стороны, это же развитие подрывает самое основы капитала из-за разрушающего его «организм» нарастающего системного кризиса. И уже никакой «озверин» не сможет сделать из дряхлеющего старика победителя в борьбе над всеми его врагами.
Значит, объективный ход развития революционной ситуации в каждой отдельной стране вынуждает в большей или меньшей степени ее население формировать политического субъекта для ее разрешения. И такого субъекта призваны формировать политические партии, какими бы слабыми, неразвитыми и конкурирующими между собой они ни были.
О политических партиях мы ранее рассуждали в отдельных публикациях сайта (см.: «К проблемам партийного строительства», «Партии и государство (о взаимодействии и противоречиях»)» и др. Здесь же нам следует отметить, что главным ориентиром при формировании партиями политического субъекта, отвечающего характеру современной революционной ситуации, становится национальная идея, о которой также было уже немало сказано в предыдущих публикациях сайта.
Каким парадоксальным кому-то ни покажется такое представление, но пространство стабильности чаще всего возникает там и тогда, где и когда антагонистические силы, противостоящие друг другу в борьбе, оказываются примерно равными по своей мощи. Доказывается это противостоянием США и СССР, как двух сверхдержав, во второй половине прошлого столетия. Хотя та прошлая стабильность несла в себе внутреннее напряжение, тем не менее какая-никакая общественная стабильность была, по сравнению с сегодняшним днем.
Конечно, рано или поздно временная стабильность закончится, поскольку в развитии субъекта социальной революции будут идти перемены, левый фланг общенародного фронта так или иначе со временем будет усиливается, фронт распадётся на коалиции более правого и более левого толка, а последние затем на блоки и т.д., – до появления одного более-менее мощного политического авангарда классов трудящихся. Всё опять-таки развивается по законам интеграции и дифференциации.
Лишь тогда нужна будет постановка вопроса о социалистической перспективе - в качестве реальной стратегии развития общества. Развития, в результате которого создается действительное пространство стабильности, человечество без войн и разрушительных конфликтов. Потому что не будет больше эксплуатации человека капиталом…