Размышления, представленные в публикациях «Будущее в прошлом или прошлое в будущем?», «Три дороги, три пути…» и некоторых других, кажется теперь уместным дополнить попавшим на глаза фрагментом из книги одного известного мыслителя (назовем его Автор), соотнеся рассуждения последнего с набирающим в последнее время силу представлением растущего числа «экспертов» о каких-то цивилизационных корнях и особом историческом пути развития отдельных стран, их особом историческом предназначении в современном мире.
Итак, познакомимся сначала с указанным фрагментом.
Критикуя взгляды [оппонента] на историческую роль капитализма, этот Автор пишет, что тот ошибочно полагал, будто в Европе частный предприниматель имел перед собою громадные рынки и не имел особенно страшной для себя конкуренции, в то время как в России совсем почти нет рынков. Если бы это было справедливо, замечает по этому поводу критик, то его (оппонента) противопоставление России Западу имело бы достаточное основание.
«Как бы ни были различны условия, – указывает Автор, – при которых нарождался капитализм в каждой из “европейских стран”, но между ними была бы одна в высшей степени важная общая черта, не повторяющаяся в современной России: присутствие “громадных рынков” для сбыта. Это счастливое для “европейских стран” обстоятельство должно было бы придать совсем иную окраску экономической истории Запада. Вся беда в том, что [оппонент] …жестоко ошибается. В названных странах частный предприниматель вовсе не имел перед собою “громадных рынков”. Буржуазия создала рынки, а не застала их готовыми.
В предшествовавший ей феодально-ремесленный период не было не только “громадных рынков”, но и вообще не существовало рынков в новейшем смысле этого слова: тогда обменивался лишь избыток, остаток от собственного потребления производителя, ремесленники же работали по заказу для данного лица в данной местности, а не для сбыта их на рынке. Кто имеет хоть малейшее понятие об экономических отношениях средних веков, тот не будет оспаривать сказанного. Точно так же всякий, “даже не обучавшийся в семинарии”, поймет, что спрос, а вместе с ним и рынки могли расти лишь рядом с производством, будучи вызываемы этим последним и вызывая его в свою очередь. “Чаще всего – цитирует Автор Маркса, – потребности родятся прямо из производства или из порядка вещей, основанного на производстве. Всемирная торговля зиждется почти всецело на потребностях не личностей, а производства”.
Современный же, действительно “громадный”, всемирный рынок характеризуется именно тем, что на нем не потребление вызывает производство, а наоборот. “Крупная промышленность, вынуждаемая самими находящимися в ее распоряжении орудиями производить в постоянно возрастающих размерах, – приводит он слова Маркса, – не может ожидать спроса, производство предшествует потреблению, предложение вынуждает спрос”.
Что Западная Европа не имела “особенно страшной конкуренции” в период возникновения капитализма – это можно признать для краткости неоспоримым, хотя нередкое в то время запрещение ввоза в “европейские страны” продуктов восточной промышленности и показывает, что западные мануфактуры боялись азиатской конкуренции. Но “особенно страшными” конкурентами западноевропейских производителей были те же западноевропейские производители.
Это перестанет казаться парадоксом, когда мы припомним, что капитализм начал развиваться в различных “европейских странах” далеко не в один и тот же “момент”, как это думает [оппонент]. Когда развитие промышленности доходило в одной из этих стран до известной степени интенсивности, когда представители капитала достигали такой силы и такого влияния, что могли делать законодательство орудием своих целей, – оказывалось, что “частный предприниматель в каждом начинании встречает непосильную конкуренцию” со стороны соседних стран. Тогда начиналась агитация в пользу государственного вмешательства.
История ХVІІ столетия с его тарифами, служащими предметом дипломатических переговоров, с его коммерческими войнами, требовавшими колоссальных для того времени расходов, наглядно показывает нам, какие огромные усилия должны были делать “европейские страны” для приобретения этих будто бы готовых рынков. Дело шло не только о завоевании внешних рынков, но и об отстаивании рынка внутреннего». И далее Автор иллюстрирует эту, «казалось бы, всем известную историю» на примерах Франции, Германии, Америки.
+ + +
«Это, – говорит Автор, – будет, пожалуй, нелишним, ввиду невежества наших доморощенных и самобытных экономистов. Начнем с Франции.
Кольбер “видел, что Франция получала из-за границы гораздо более товаров, чем посылала туда; что, несмотря на существование турских и лионских мануфактур, Италия продолжала доставлять шелковые изделия, золотые и серебряные ткани, золотую пряжу; что Венеция ежегодно получала от нее несколько миллионов за свои зеркала и кружева; что Англия, Голландия, Испания снабжали ее шерстяными товарами, пряностями, красками, кожами и мылом... Он видел... что большие компании и колонии, которые пытался завести Ришелье, были разорены, и что вся морская торговля Франции была еще в руках англичан и голландцев. Чтобы помешать этому вторжению во французские порты, уже Фуке установил налог в пятьдесят су с тонны товаров, привезенных на иностранных судах, и постоянные жалобы голландцев доказывали Кольберу, что его предшественник нанес им чувствительный удар. Таково было положение.
Кольбер задался целью изменить его в пользу Франции, освободить нацию от всякого коммерческого рабства и поднять ее путем развития промышленности до уровня наиболее цветущих наций» и т. д. Он так усердно принялся за дело, что тарифом 1667 года прямо хотел “уничтожить” голландскую торговлю. “Англичане и голландцы отвечали ему тем же; спор о тарифе послужил поводом к войне 1672 года, и наконец Нимвегенский мир вынудил Францию восстановить тариф 1664 года”. Мы видим, что Франция вовсе не “имела перед собою” громадных рынков, ей нужно было еще завоевать их с помощью целесообразной экономической политики, дипломатических переговоров и даже оружия. Кольбер рассчитывал только на “время и большое прилежание”, благодаря которым Франция могла, по его мнению, стать “учительницей наций, дававших ей уроки”.
Известно, что покровительственная и запретительная политика Франции не прекратилась с прекращением влияния Кольбера так же точно, как она не ему обязана была первым своим возникновением. Лишь после Версальского мира французское правительство делает в 1786 году первый шаг в направлении к свободе торговли. Но эта попытка оказалась неблагоприятной для французской промышленности. По трактату с Англией 1786 года за шерстяные и хлопчатобумажные ткани, фарфоровые, фаянсовые, глиняные и стеклянные изделия взималось лишь 12% стоимости в каждой из договорившихся стран; на металлические изделия: железные, стальные, медные и т. п. пошлина равнялась 10%; ткани из льна и конопли были обложены пошлиной по тарифу, установленному для наиболее благоприятствуемых наций; но Англия, будучи в состоянии производить все эти продукты на 30, 40, 50% дешевле, чем французские фабриканты, скоро стала хозяйничать на французском рынке.
Вот почему избиратели 1789 года почти единогласно требовали более энергического покровительства французской промышленности. Правительства реставрации и июльской монархии также придерживались строго покровительственного тарифа. Для обеспечения сбыта французских товаров колониям было запрещено торговать с какою-либо другой страной, кроме метрополии. Лишь с 1860 года начинается поворот в пользу свободной торговли, но и этот поворот вызывает очень сильную оппозицию в стране и порицается, между прочим, Прудоном. Наконец, не далее как в 1877 г., боязнь английской конкуренции вызывает со стороны протекционистов образование “Ассоциации для защиты национального труда”. Тариф 1882 года представляет собою компромисс между требованиями покровительства и стремлениями к свободной торговле, обнаруживаемыми, главным образом, представителями коммерческого капитала. Такова история “громадных рынков”, бывших в распоряжении французских капиталистов.
А Германия, на которую “указывает” нашему автору “некоторая часть социалистов”? Здесь дело стояло не лучше. Здесь также “частный предприниматель в каждом своем начинании” встречал “непосильную конкуренцию” более передовых стран. Известно, что немецкий капитализм имеет сравнительно недавнее происхождение. Не только в предшествующие столетия, но даже в начале нынешнего века Германия не могла даже и думать о конкуренции с Францией или Англией. Возьмем для примера Пруссию.
В 1800 году Пруссия совершенно запрещает ввоз иностранных шелковых, полушелковых и хлопчатобумажных изделий. В предшествующие 80 лет правительство на одни только шелковые фабрики в Берлине, Потсдаме, Франкфурте-на-Одере и Кепенике издержало более десяти милл. талеров… Но французские и английские изделия были настолько лучше прусских, что запрещение иностранного ввоза обходилось контрабандой, которой не могли истребить никакие строгие меры законодательства.
Победы Наполеона лишают Пруссию возможности спасать свои мануфактуры за “стеною” запретительного тарифа. Вместе с вторжением французских войск начинается наплыв французских товаров в завоеванные местности. В начале декабря 1806 года завоеватели требуют пропуска всех французских товаров, с оплатой лишь невысокой таможенной пошлины, во все части Пруссии, занятые наполеоновской армией. Напрасно прусское правительство ставит им на вид, что туземная промышленность не может вынести конкуренции французских фабрикантов. Напрасно доказывает оно, что берлинские фабрики держались до тех пор лишь благодаря покровительственному тарифу, с падением которого население окончательно обнищает, и фабричные рабочие пойдут по миру. Победоносные полководцы буржуазной Франции отвечают, что ввоз в страну французских товаров представляет “естественное следствие” завоевания.
Таким образом рядом с политической борьбой правительств шла экономическая борьба народов, или, вернее, тех слоев народов, в руках которых и до сих пор сосредоточиваются средства производства. Рядом с борьбой армий шла борьба фабрикантов, рядом с соперничеством полководцев шла конкуренция товаров. Французской буржуазии нужно было овладеть новым рынком, прусская – всеми силами стремилась отстоять тот, который был в ее руках, благодаря покровительственному тарифу. Где же здесь готовые “громадные рынки”?
Когда, вслед за объявлением войны 1813 года, прусские промышленники избавились, наконец, от своих французских конкурентов, у них явились новые, еще более опасные противники. Падение континентальной системы открыло английским товарам доступ на европейские рынки. Огромное количество их наводнило Пруссию. Дешевизна их делала конкуренцию с ними невозможною для местных производителей, при той невысокой пошлине, какой были обложены теперь товары дружественных и нейтральных государств. Жалобы прусских фабрикантов снова заставляют правительство ограничить ввоз в Пруссию, по крайней мере хлопчатобумажных изделий. С тех пор до настоящего времени правительство Пруссии, да и всей вообще Германии, не решается отказаться от покровительственного тарифа, опасаясь “непосильной конкуренции” более передовых стран…
Перейдем к Америке. “Северно-американские колонии в отношении промышленности были поставлены своей метрополией в такую полную зависимость, что в них не должны были иметь места никакие роды промышленности, кроме домашнего производства и обыкновенных ремесл. В 1750 году основанная в Массачусетсе шляпная фабрика обратила на себя такое внимание парламента и вызвала такую ревность с его стороны, что все роды фабрик (в колониях, конечно) были объявлены вредными учреждениями (common nuisances). Еще в 1770 году великий Чатам, обеспокоенный первыми попытками фабричного производства в Новой Англии, заявил, что ни один гвоздь не должен быть изготовлен в колониях”.
Во время войны за независимость, благодаря разрыву с Англией, “фабрики всякого рода получили сильный толчок”, что, в свою очередь, повлияло на земледелие и повело к увеличению ценности земли. “Но так как после парижского мира конституция штатов мешала выработке общей торговой системы и тем открывала свободный доступ английским фабрикатам, конкуренции которых не могли вынести только что возникшие фабрики Северной Америки, то промышленное процветание страны исчезло еще скорее, чем возникло. – По совету новых теоретиков, – говорил после один оратор в конгрессе об этом кризисе, – мы покупали там, где могли купить всего дешевле, и наши рынки были наводнены чужими товарами. Наши мануфактуристы были разорены, наши купцы обанкротились, и все эти причины так вредно повлияли на земледелие, что наступило общее обесценение землевладения, а с ним и банкротство наших землевладельцев”.
Мы видим отсюда, что была, в свое время, гроза и на американское производство, “непосильная конкуренция” которого угрожает теперь русскому “частному предпринимателю”. Какие же громоотводы придумали американцы? Убедило ли их это в том, что их положение “значительно разнится от положения европейских стран, в момент, когда они начали организовывать национальное производство на основе частного капитала”? Отказались ли они от крупной промышленности? Ничуть не бывало.
Наученные горьким опытом, они повторили лишь старую историю охранения своего внутреннего рынка от иностранной конкуренции. “Конгресс был осажден петициями ото всех штатов в пользу покровительственных мер для туземной промышленности”, и уже в 1789 году был обнародован тариф, сделавший значительные уступки местным фабрикантам в этом смысле. Тариф 1804 года пошел еще далее в этом направлении, и, наконец, после нескольких колебаний в противную сторону, строго покровительственный тариф 1828 года окончательно обеспечил американских производителей от английской конкуренции...
Ход развития западноевропейского капитализма – заключает Автор – должен быть признан более “прямым” и наименее “рискованным”: чем рискует “частный предприниматель”, имея “перед собой громадные рынки”? Но [оппонент], с своей стороны, должен согласиться, что этот ход развития “придуман” им или, вернее, его учителем, в интересах доктрины, и не имеет ничего общего с действительной историей Запада. Дело происходило там до такой степени иначе, что Фридрих Лист устанавливает даже особый закон, по которому каждая страна может выступить на поприще борьбы на всемирном рынке, – лишь давши окрепнуть своей промышленности, путем господства на своем внутреннем рынке.
По его мнению, “переход каждой нации от дикого состояния к пастушескому и от пастушеского – к земледельческому, равно как и первые шаги земледелия, лучше всего совершаются под влиянием свободной торговли”. Затем “переход земледельческих народов в класс земледельческо-мануфактурно-торговых наций мог бы лишь в том случае совершиться при свободе торговли, если бы во всех нациях, призванных к развитию мануфактурной силы, один и тот же жизненный процесс совершался в одно и то же время, если бы нации не ставили друг другу никаких препятствий на пути экономического развития, если бы они не мешали успехам друг друга войной и таможенными системами.
Но так как нации, достигшие превосходства в мануфактурах, торговле и мореплавании видели в этих успехах самое действительное средство для приобретения и упрочения политического влияния на другие нации, то они (т. е. передовые нации) и стремились создать такие учреждения, которые были и до сих пор остаются рассчитанными на то, чтобы обеспечить этим нациям монополию в мануфактурах и торговле и воспрепятствовать успехам отсталых народов. Совокупность этих учреждений (запрещение ввоза и пошлины на него, ограничение судоходства, премии за вывоз и т. д.) называется таможенной системой. Под “влиянием более ранних успехов других наций, таможенной системы чужих стран и войн, более отсталые нации оказываются вынужденными искать в самих себе средств для перехода от земледельческого состояния к мануфактурному; они должны ограничить торговлю с передовыми странами, – поскольку она мешает этому переходу, – посредством собственной таможенной системы.
Эта последняя оказывается, поэтому, вовсе не выдумкой спекулятивных голов, как это утверждают некоторые, а естественным следствием стремления наций гарантировать прочность своего существования и прогресса или даже своего преобладающего влияния. Но это стремление может быть признано законным и разумным, лишь поскольку оно не мешает экономическому развитию обнаруживающей его нации, а, напротив, способствует ему и не противоречит более высокой цели человечества – будущей всемирной конфедерации».
___
Познакомившись с этим фрагментом из работы «Наши разногласия», написанной Г.В.Плехановым в 1884 году, трудно отделаться от мысли, что в сегодняшнем мире в некотором отношении по существу ничего не изменилось по сравнению с тем, что было в истории еще более трех столетий назад, во времена «Трех мушкетеров» А.Дюма.
Разве не с теми же причинами связаны войны вчерашнего и сегодняшнего дня?..
+ + +
Никакие исторические особенности данной страны, утверждал Г.В. Плеханов, не избавляют ее от действия общих социологических законов. «Ничто не остановит страны, “ступившей на след естественного закона своего развития” … Фабрикант так же немыслим без рабочего, как античный “господин” был, по замечанию Аристотеля, немыслим без раба. Развитие буржуазии предполагает развитие рабочего класса; исторический рост капитализма представляет собою двусторонний процесс, причем на каждой из его сторон группируется соответствующий общественный класс… В капиталистическом обществе товар господствует над производителем и предписывает ему его поведение».
Капитализм «противоположен не только следующему за ним, но и предыдущему звену в цепи исторического развития, …он ведет борьбу не только с революционными попытками пролетариата, но также и с реакционными стремлениями дворянства и мелкого мещанства». Нужно, заключает автор, «наконец, проникнуться диалектическим взглядом на историю. Вы одновременно должны поддерживать капитализм в его борьбе с реакцией и быть непримиримыми врагами того же капитализма в борьбе его с рабочей революцией будущего».
Далее автор обращается к представлениям о совершенном обществе и законодательстве социалистов-утопистов первой половины ХІХ столетия. Точно так же, как французские материалисты, они считают человека плодом окружающей его общественной среды, объясняя изменчивые свойства среды неизменными свойствами человеческой природы. Их утопии «представляют собой не что иное, как попытки придумать совершенное законодательство, принимая человеческую природу за верховное мерило». При этом, замечает он, такой взгляд «не мешал различным социалистическим школам очень сильно расходиться между собой в определении свойств этой природы».
Однако, «если ключ к пониманию истории дается изучением природы человека, – рассуждал автор, – то мне важно не столько фактическое изучение истории, сколько правильное понимание именно этой природы. Раз я усвоил верный взгляд на нее, я теряю почти всякий интерес к общественной жизни, как она есть, и сосредоточиваю все свое внимание на общественной жизни, как она должна быть сообразно природе человека».
Отличительная черта «субъективных» мыслителей, по словам автора, состоит в том, «что “мир должного, мир истинного и справедливого” стоит у них вне всякой связи с объективным ходом исторического развития: здесь – “должное”, там – “действительное”, и эти две области отделены одна от другой целой пропастью – той пропастью, которая отделяет у дуалистов мир материальный от мира духовного.
Задача общественной науки ХІХ столетия заключалась, между прочим, в том, чтобы построить мост через эту, по-видимому, бездонную, пропасть. Пока мы не построим этого моста, до тех пор мы по необходимости будем закрывать глаза на действительное, сосредоточив все своё внимание на “должном” (как это делали, например, сен-симонисты), отчего, разумеется, лишь замедлится осуществление этого “должного”, так как затруднится приобретение правильного взгляда на него».
Тот теоретический взгляд утопистов на «политику», согласно которому народное хозяйство может одинаково хорошо развиваться даже при диаметрально противоположных политических порядках, теоретически ошибочен в двух отношениях. «Во-первых, державшиеся его люди забывали, что в общественной жизни, как и всюду, где мы имеем дело с процессом, а не с отдельным явлением, следствие в свою очередь становится причиной, а причина оказывается следствием; короче, они покидали здесь, очень некстати, ту самую точку зрения взаимодействия, которою в других случаях, и тоже некстати, ограничивался их анализ; во-вторых, если политические отношения являются следствием социальных, то непонятно, каким образом до крайности различные следствия (политические учреждения диаметрально противоположного характера) могут быть вызваны одной и той же причиной – одинаковым состоянием “богатства”.
Очевидно, что тут самое понятие о причинной связи политических учреждений страны с ее экономическим состоянием остается еще до крайности туманным». В итоге получалось, что «политика» не может служить средством осуществления общественно-экономических «идеалов» [Там же. - С.535-551].
+ + +
Практичность Фурье оказалась заранее осужденной на неудачу, безотрадной погоней за счастливой случайностью. "Погоней за счастливой случайностью усердно занимались еще просветители ХVІІІ века. Именно в надежде на такую случайность и старались они всеми правдами и неправдами вступать в дружеские отношения с более или менее просвещенными “законодателями” и аристократами того времени. Просветители говорили, что в общественной жизни всё зависит в конце концов от “законодателя”. Поэтому они и уловляли законодателей.
Но те же просветители хорошо знали, что характер и взгляды человека зависят от воспитания и что, вообще говоря, воспитание не предрасполагало “законодателей” к усвоению просветительных учений. Поэтому они не могли не сознавать, что мало надежды на законодателей. Оставалось уповать на счастливую случайность».
Возвращаясь к утопистам, Автор замечает: «Можно ли сказать, что планы Фурье противоречили “материальным условиям” современного ему производства? Нет, не только не противоречили, но целиком основывались, даже в недостатках своих, на этих условиях. Но это не помешало Фурье быть утопистом, потому что, раз обосновав свой план с “помощью мысли” на материальных условиях современного ему производства, он не сумел приурочить к тем же условиям его осуществление и потому совершенно без толку приставал с “великой задачей” к таким общественным слоям и классам, которые в силу тех же материальных условий не могли иметь ни склонности браться за ее решение, ни возможности решить ее».
Уже французские утописты «пытались устрашить и образумить своих современников примером Англии, где “огромное расстояние отделяет предпринимателя от рабочего” и где над этим последним тяготеет иго особого рода деспотизма…
С развитием рабочего движения во Франции главным театром мечтаний о миновании капитализма становится Германия, которая в лице своих утопистов долго и упорно противопоставляет себя “Западной Европе”. В западных странах, говорили немецкие утописты, носителем идей новой общественной организации является рабочий класс, у нас – образованные классы (то, что называется в России интеллигенцией). Именно немецкая “интеллигенция” считалась призванной отвратить от Германии чашу капитализма. Капитализм так страшен был немецким утопистам, что они для минования его готовы были в крайнем случае помириться с полным застоем.
Торжество конституционного порядка, – рассуждали они, – повело бы к господству денежной аристократии. Поэтому пусть лучше не будет конституционного порядка. Германия не миновала капитализма. Теперь о том же миновании толкуют русские утописты.
Так путешествуют утопические идеи от Запада к Востоку, всюду являясь предвозвестницами победы того самого капитализма, против которого они восстают и борются. Но чем далее забираются они на Восток, тем более изменяется их историческое значение. Французские утописты были в свое время смелыми, гениальными новаторами; немецкие оказались гораздо ниже их; русские же способны теперь только пугать западных людей своим допотопным видом» [Там же. – С. 552-559].
+ + +
Но, похоже, мода прошлых веков на утопии возвратилась в нынешнее столетие.
Так, в одном учебнике его автор просвещал будущих юристов: «Курс на глубокие экономические и политические преобразования, движение к рыночной экономике и инфраструктуре, к демократии и плюрализму в политической системе открыли широкие возможности к сближению социалистического права с романо-германской правовой семьей не только по внешней форме, но и по содержанию. Это нашло свое отражение как в сфере частного права – признание многообразия форм собственности и важного значения частной собственности, свободного предпринимательства, появление ряда ранее отсутствовавших институтов торгового права, так и в сфере публичного права, где постепенно утверждаются основные параметры правовой государственности – разделение властей, первостепенная роль института публичных свобод, судебный конституционный контроль и т.д.»
Автор указывает три варианта развития, обсуждаемых в юридической науке: 1) “возвращение” традиционных правовых семей, главным образом, континентального права; 2) формирование общего славянского права с приоритетным влиянием российской правовой идеологии; 3) постепенное формирование двух-трех правовых семей: прибалтийской с тяготением к скандинавской правовой семье, славянской правовой семьи в сочетании с азиатско-мусульманской правовой семьей, центральноевропейской с тяготением к романо-германской семье [Саидов А.Х. Сравнительное правоведение (основные правовые системы современности): Учебник. - С.237-239].
На это надо заметить, что “движение к рыночной экономике и инфраструктуре, к демократии и плюрализму в политической системе” открыло широкие возможности не к сближению социалистического права с романо-германской правовой семьей, а к его уничтожению как социалистического права. Поэтому обсуждение “перспектив” ликвидированного социалистического права, по меньшей мере, непродуктивно. По крайней мере, прежде следовало бы выяснить перспективы социалистической политики на постсоциалистическом пространстве...
Переходный характер социалистического права требует особого внимания к формированию социалистической политики. Это хорошо понимал В.И. Ленин, когда выступая в 1920 г. с докладом о работе ВЦИК и Совнаркома указывал: “Самая трудная задача при крутых переходах и изменениях общественной жизни – это задача учесть своеобразие всякого перехода. Как бороться социалистам внутри капиталистического общества – это задача не трудная, и она давно решена. Как себе представить развитое социалистическое общество – это тоже не трудно. Эта задача тоже решена. Но как практически осуществить переход от старого, привычного и всем знакомого капитализма к новому, еще не родившемуся, не имеющему устойчивой базы, социализму – вот самая трудная задача.
Этот переход займет много лет в лучшем случае. Внутри этого периода наша политика распадается на ряд еще более мелких переходов. И вся трудность задачи, которая ложится на нас, вся трудность политики и все искусство политики состоит в том, чтобы учесть своеобразные задачи каждого такого перехода” [Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т.40. - С. 104].
Неумолимая логика общественного развития ведет к тому, что буржуазное право по необходимости трансформируется в право высшего порядка. Эта трансформация происходит на наших глазах, и общественная наука не вправе отвлекаться от изучения происходящих процессов, от выявления тенденций развития государства и права в условиях кардинальных изменений в жизни человечества.
Современная НТР – всеобщая предпосылка становления эпохи постиндустриализма. Она, по словам Л.С.Явича, влечет за собой, как и предполагал Маркс, грандиозный переворот в производстве, обеспечивающий рост производительности труда и материальной обеспеченности населения развитых стран, а также существенные структурные изменения в обществе (устранение противоречий между городом и деревней, умственным и физическим трудом, между классами).
Только Маркс предполагал, что НТР произойдет уже при социализме, а она началась раньше, показав, что капитализм и в середине ХХ в. себя не исчерпал и смог стимулировать переход к постиндустриализму в передовых странах эволюционным путем. НТР привела и к интернационализации производства, что также предвидел Маркс, обращая внимание на то, что товар не знает государственных, национальных, религиозных, языковых границ.
Мы действительно присутствуем при мощном мировом процессе интеграции науки, информации, образования, технологии и экономики, соответственно и права, а также государств. Однако Маркс не предвидел яростного сопротивления реакционных сил интернационализации жизни народов, вспышки национально-религиозной нетерпимости, межгосударственных и внутригосударственных войн на национальной почве, нынешнего возникновения на Ближнем и Среднем Востоке своеобразного “религиозного расизма”, распространения международного терроризма, связанного с религиозным фанатизмом и поддерживаемого отдельными диктаторскими режимами.
Однако если народы мира справились и разгромили гитлеровскую военную машину, агрессивный национализм и расизм в самом центре Европы, то они одолеют и эту угрозу. Историю вспять обратить невозможно. Знамение Нового времени – развитие мировой экономики, повышение авторитета решений ООН, ОБСЕ и т.п., усиление роли международного права и формирование (в соответствии с мировой экономикой) мирового правопорядка” [Явич Л.С. К 180-летию Карла Маркса: о творческом наследии. - С. 97].
XX столетие в истории человечества, по словам того же автора, останется как период грандиозных изменений во всех сферах жизни, как столетие глубоких социально-политических потрясений и переворотов, период возникновения глобальных проблем существования мирового сообщества. Эти новые обстоятельства жизнедеятельности людей требуют нового мышления, нового философского восприятия действительности, в том числе права, его социальной ценности... Характер эволюции права зависит в конечном итоге от хода всей истории.
В настоящее время происходит переворот в историческом движении, проявляющийся в повышении значимости сознательного фактора развития (научно познанных объективных закономерностей и тенденций) над прежней стихийностью эволюции социума, его экономики, права, идеологии, политики и т.д.
В середине XX ст. наметилась, особенно в передовых странах, смена “осевого принципа” истории (современного прогресса). Если раньше таким принципом была смена форм собственности на средства и продукты производства, то теперь такими определяющими факторами общественного прогресса и экономики можна считать науку, образование и технологию. Общество, его социальная (и классовая, стратовая) структура, развитие населения становятся зависимыми не только от господствующей формы собственности, но и от уровня науки, образования и той технологии, какой оно пользуется и производит в сфере материального (и духовного) производства, распределения и обмена; от свободы творчества в свободном обществе; наконец, от моральных мотивов и гуманных целей активной деятельности, а не только ради прибыли – целью социума и производства постепенно становится Человек [Явич Л.С. О философии права на ХХІ век // Правоведение.- 2000.- № 4.- С. 4-6.]
+ + +
Вряд ли кто-то станет спорить с тем, что в истории возрастает значимость сознательного фактора развития (хотя и здесь процесс происходит не “постепенно”, не прямолинейно). Но нет никаких теоретических оснований утверждать о “перевороте в историческом движении”, о смене в середине XX в. “осевого принципа”, вследствие чего изменился определяющий фактор общественного прогресса и экономики; и уже как будто не уровнем развития производительных сил (то есть, значит, и “технологией”, принадлежащей к производительным силам) определяются отношения производства и структура общества, а определяются они уровнем науки, образования, “моральными мотивами” и “гуманными целями”.
Увы, житейская практика, как и раньше, указывает на то, что целью современного производства остается прибыль (и будет оставаться, пока существует капиталистический способ производства, поскольку это закон данного способа производства). Думать, что при господстве капитала можно обеспечить достойную жизнь всем – это действительно утопия, которую уже 150 лет после Маркса все более убедительно опровергает общественная практика.
Вообще говоря, не имеет смысла рассуждать о природе современного общества, не принимая во внимание исключительно важного замечания Маркса о границах капиталистического производства.
“Так как,– указывал К. Маркс, – целью капитала является не удовлетворение потребностей, а производство прибыли, и так как эта цель достигается лишь такими методами, при которых масса продуктов определяется размерами производства, а не наоборот, то постоянно должно возникать несоответствие между ограниченными размерами потребления на капиталистическом базисе и производством, которое постоянно стремится выйти за эти имманентные пределы.
Впрочем, ведь капитал состоит из товаров, и потому перепроизводство капитала включает в себя перепроизводство товаров… Одним словом, все возражения против очевидных явлений перепроизводства (которым дела нет до этих возражений) сводятся к тому, что границы капиталистического производства не являются границами производства вообще, а поэтому не являются границами и для этого специфического, капиталистического способа производства.
Но противоречие этого капиталистического способа производства заключается именно в его тенденции к абсолютному развитию производительных сил, которое постоянно вступает в конфликт с теми специфическими условиями производства, в которых движется и только может двигаться капитал. Дело не в том, что жизненных средств производится слишком много по сравнению с существующим населением. Наоборот. Их производится слишком мало для того, чтобы масса населения могла жить прилично, по-человечески.
Дело не в том, что средств производства производится больше, чем нужно для того, чтобы занять трудоспособную часть населения. Наоборот. Во-первых, производится слишком большая часть населения, которая фактически не работает, которая в силу условий своей жизни эксплуатирует труд других или занимается работами, которые могут считаться таковыми только при жалком способе производства. Во-вторых, средств производства производится недостаточно для того, чтобы все трудоспособное население могло быть использовано наиболее производительным образом, следовательно, чтобы его абсолютное рабочее время сокращалось благодаря массе и эффективности постоянного капитала, применяемого в течение рабочего времени. Но периодически средств труда и жизненных средств производится слишком много для того, чтобы они при данной норме прибыли могли функционировать как средства эксплуатации рабочих.
Товаров производится слишком много для того, чтобы заключающуюся в них стоимость и содержащуюся в ней прибавочную стоимость можно было реализовать и превратить в новый капитал при тех условиях распределения и отношениях потребления, которые определяются капиталистическим производством, т.е. чтобы этот процесс мог совершаться без постоянно возобновляющихся взрывов. Дело не в том, что богатств производится слишком много. Но периодически производится слишком много богатств в их капиталистических, противоречивых формах.
Предел капиталистического способа производства, – резюмирует Маркс, – обнаруживается: 1) В том, что порождаемое развитием производительной силы труда понижение нормы прибыли представляет собой закон, который в известный момент самым резким образом приходит в столкновение с развитием производительной силы труда и потому постоянно должен преодолеваться посредством кризисов. 2) В том, что расширение или сокращение производства определяется не отношением производства к общественным потребностям, к потребностям общественно развитых людей, а присвоением неоплаченного труда и отношением этого неоплаченного труда к овеществленному труду вообще, или, выражаясь языком капиталиста, определяется прибылью и отношением этой прибыли к применяемому капиталу, следовательно известной высотой нормы прибыли.
Поэтому пределы капиталистического производства выступают уже при такой степени расширения, которая при других предпосылках оказалась бы, наоборот, далеко недостаточной. Оно приостанавливается не тогда, когда этого требует удовлетворение потребностей, а тогда, когда этой остановки требует производство и реализация прибыли…
Норма прибыли – это движущая сила капиталистического производства; производится только то и постольку, что и поскольку можно производить с прибылью… В этом обнаруживается чисто экономическим образом, т.е. с буржуазной точки зрения, в пределах капиталистического понимания, с точки зрения самого капиталистического производства, ограниченность последнего, его относительность, то, что оно – не абсолютный, а лишь исторический способ производства, соответствующий известной ограниченной эпохе развития материальных условий производства” [Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.- Т. 25, ч.1.- С. 281-285].
______
Общественные отношения изменяются, изменяются с ними и научные теории. В результате этих изменений появляется, наконец, всестороннее рассмотрение действительности, а с ним объективная истина. Однако, сейчас, как и в начале прошлого века, когда никто из критиков марксизма не придумал ни одного возражения, которое уже не фигурировало бы за полстолетия до этого, актуальны слова Плеханова о том, что им всё хочется найти “новые пути” для общества, а по их невежеству “бедная русская мысль” попадает лишь на старые, полные рытвин, давно заброшенные пути европейской мысли.
Странно это, писал автор, но совершенно понятно, если применить к объяснению этого, по-видимому, странного явления “категорию необходимости”. На известной стадии экономического развития данной страны в головах ее интеллигенции “необходимо” вырастают известные благоглупости.
В полемике с Марксом, замечает он, один либеральный мелкий чиновник, мечтавший, по словам Энгельса, о прогрессе в рамках закона и о жалкой немецкой конституции, приставал к своим противникам, требуя от них подробного “идеала” будущего: скажите, спрашивал он их, как, по-вашему, должны быть устроены имущественные отношения? Каковы должны быть пределы частной собственности, с одной стороны, и общественной – с другой? Они отвечали ему, что в каждый данный момент имущественные отношения общества определяются состоянием его производительных сил и что поэтому можно указать лишь общее направление общественного развития, но нельзя вырабатывать заранее никаких точно определенных законопроектов.
Уже теперь можно сказать, что обобществление труда, создаваемое новейшей промышленностью, должно повести к национализации средств производства. Но нельзя сказать, в каких пределах можно было бы осуществить эту национализацию, скажем, через десять лет: это зависело бы от того, в каких отношениях оказались бы тогда мелкая и крупная промышленность, крупное землевладение и крестьянская поземельная собственность и т.п.
“Утопист,– замечает Г.В. Плеханов, при выработке своего “идеала” всегда исходит, как мы знаем, из какого-нибудь отвлеченного понятия, например, понятия о человеческой природе, или из какого-нибудь отвлеченного принципа, например, принципа таких-то прав личности, или принципа “индивидуальности” и т.п. и т.п. Раз дан такой принцип, нетрудно, исходя из него, c совершеннейшей точностью… определить, каковы должны быть (разумеется, неизвестно, в какое время и при каких обстоятельствах), положим, имущественные отношения людей. И понятно, что утопист с удивлением смотрит на тех, которые говорят ему, что не может быть таких имущественных отношений, которые были бы хороши сами по себе, без отношения к обстоятельствам места и времени. Ему кажется, что у таких людей совсем нет никаких “идеалов”…
У Маркса и Энгельса был идеал, и очень определенный идеал: подчинение необходимости – свободе, слепых экономических сил – силе человеческого разума. Исходя из этого идеала, они и направляли свою практическую деятельность, которая заключалась в развитии самосознания тех самых производителей, которые должны со временем стать господами своих продуктов…
Когда метафизик слышит, что общественный деятель должен опираться на действительность, он думает, что ему советуют мириться с нею. Он не знает, что во всякой экономической действительности существуют противоположные элементы и что помириться с действительностью значило бы помириться лишь с одним из ее элементов, с тем, который господствует в данное время. Материалисты-диалектики указывали и указывают на другой, враждебный этому элемент действительности, на тот, в котором зреет будущее”.