В одной из публикаций сайта (см.: «К истокам диалектического понимания права») было отмечено, что идея научного направления, развивающего новое понимание права на основе его диалектической теории, стала отправным началом для создания и наполнения данного сайта соответствующими публикациями. При этом было отмечено, что с 2013 года (времени выхода первой книги «Диалектики права», с позиций критического анализа общеправовых понятий излагающей общее учение о праве), не появилось ни одной работы, в которой высказывалась бы критика данного учения. Это было сказано в ноябре 2021 года. С тех пор в этом вопросе ничего фактически не изменилось, несмотря на то, что это учение принципиально отличается от всех известных теоретических представлений о праве.
Почему так происходит? – Об этом автор данной публикации "посовещался" с искусственным интеллектом (ИИ), и вынес из этого общения соображения, о которых обещал порассуждать в будущих публикациях. Здесь открывается возможность выполнить данное обещание.
====
1. Почему «не замечают» диалектическую теорию права.
Чтобы не придумывать, глядя со своей субъективной колокольни, ответа на вопрос, поставленный выше, приведем диалог автора с ИИ от 24 марта 2026 г. Вот о чем из того разговора он сегодня напомнил.
ИИ: Полный текст ответа дословно в доступном контексте не сохранился, но сохранилась достаточно подробная фиксация его аргументации. Поэтому могу практически полностью восстановить содержание, хотя отдельные формулировки будут не буквальными.
Мы тогда исходили из довольно примечательного факта: «Диалектика права» вышла в 2013 году, была рекомендована к печати Учёным советом Института государства и права им. В. М. Корецкого НАН Украины, имела известных рецензентов, претендовала не на разработку частного вопроса, а на принципиально новое теоретическое построение права на основе последовательного применения диалектико-материалистической методологии.
Однако за последующие более чем двенадцать лет она практически не стала предметом специальной теоретической дискуссии: почти нет развернутых рецензий, работ, специально посвящённых критике её концепции, попыток опровергнуть или развить предложенную систему понятий.
Именно это мы называли не столько доказанным «сознательным замалчиванием», сколько феноменом научного молчания. Его важно отличать от критического неприятия. Если теория ошибочна, нормальная научная реакция — показать, где именно ошибочны исходные посылки, метод, определения, логические переходы или выводы. Здесь же имеет место преимущественно другое: работа зафиксирована библиографически, иногда цитируется, но в содержательную дискуссию практически не включается.
Причины этого мы сводили примерно к следующим.
1. «Диалектика права» находится вне господствующих сегодня теоретико-правовых парадигм.
Современная постсоветская теория права в значительной мере развивается внутри понятийного аппарата, унаследованного от нормативизма и аналитической юриспруденции либо воспринятого из западных концепций — позитивизма, постпозитивизма, естественно-правовых, коммуникативных, интегративных и иных подходов. При всех различиях между ними большинство этих направлений принимает определённый набор исходных категорий: правовая норма, правоотношение, источник права, правовое регулирование, механизм правового регулирования, реализация права, применение права и т. д.
«Диалектика права» предлагает не очередную комбинацию этих элементов, а пересмотр самого способа построения общей теории права. Поэтому для её восприятия требуется не согласиться или не согласиться с отдельным определением, а поставить под вопрос привычную систему координат. Это значительно повышает порог вхождения в дискуссию.
2. Диалектический метод требует совсем иного способа теоретического мышления. Мы тогда отмечали парадокс. На диалектику продолжают ссылаться, её нередко перечисляют среди «методов юридической науки», но фактически пользоваться ею как логикой построения системы понятий почти перестали.
Подлинно диалектический анализ требует видеть предмет как процесс, раскрывать его внутреннее противоречие, переходы категорий, отношение общего, особенного и единичного, необходимость возникновения формы из содержания. Это значительно сложнее, чем классифицировать явления, сопоставлять определения разных авторов или конструировать очередное «комплексное» определение путём соединения признаков.
Отсюда возникает своеобразная ситуация: книгу невозможно серьёзно критиковать, оставаясь исключительно в логике того понятийного аппарата, который сама книга подвергает критике.
3. После распада СССР произошёл разрыв традиции диалектического мышления.
Мы специально вспоминали здесь линию диалектической логики, связанную, в частности, с Э.В. Ильенковым. Такая методологическая школа существовала, однако цепь её нормального воспроизводства оказалась в значительной степени разрушена.
После 1991 года произошла не просто смена политической идеологии. Вместе с догматизированным «марксизмом-ленинизмом» из юридической науки во многом была вытеснена и сама проблематика материалистической диалектики. Причём зачастую без разграничения между официальной идеологической догматикой и диалектикой как методом теоретического мышления. В результате возникла ситуация, когда ссылаться на Гегеля вполне академически респектабельно, на западных философов права – тем более, а последовательное применение материалистической диалектики легко воспринимается как возвращение к советской идеологии, независимо от реального содержания работы.
4. Здесь действует институциональная инерция юридической науки.
Научное сообщество воспроизводит не только знания, но и определённую систему тем, понятий, авторитетов, учебных курсов, диссертационных специальностей и критериев «нормальной» научной работы.
Если новая концепция предлагает уточнить отдельный элемент существующей системы, её относительно легко встроить в научный оборот. Совсем иначе воспринимается концепция, утверждающая, что существенная часть исходного категориального аппарата общей теории права построена методологически неудовлетворительно и нуждается в перестройке.
Признание самой постановки вопроса означало бы необходимость заново обсуждать множество устоявшихся категорий. Для институциональной науки значительно проще такую работу не опровергать, а просто оставить на периферии дискуссии.
5. Объективная общественная потребность в новой теории сама по себе не порождает её признания. Это был один из важных моментов нашего разговора.
Можно предполагать, что кризис современного права, государственного управления, правотворчества и реализации нормативных решений должен создавать спрос на более глубокое понимание права как нормативного способа социального управления. Но из наличия объективной потребности вовсе не следует готовность научного сообщества изменить методологию.
Для такого перехода необходимы по меньшей мере три вещи: реальное обнаружение противоречий существующей теории; наличие категориального аппарата, позволяющего их выразить; наличие научного субъекта, способного этот новый способ мышления освоить и воспроизводить.
Если второго и особенно третьего нет, общественная необходимость может существовать десятилетиями, не превращаясь в изменение научной парадигмы.
6. Свою роль играет и социально-институциональная структура самой науки.
Мы не сводили это к примитивной версии о каком-то организованном заговоре против книги. Для такого утверждения нет оснований.
«Замалчивание» может возникать совершенно без центра, который дал команду молчать. Достаточно системы академических интересов: сложившихся научных школ, диссертационных тем, издательских связей, цитатных сетей, карьерных траекторий и авторитетов.
У исследователя обычно значительно больше стимулов написать ещё одну работу внутри общепринятого дискурса, чем осваивать трудную методологию, способную поставить под сомнение фундамент того дискурса, в котором находится и его собственная работа.
Поэтому здесь точнее говорить о структурном механизме невключения теории в научную коммуникацию, а не обязательно о сознательной цензуре.
7. Радикальность самой постановки проблемы также способствует молчанию.
«Диалектика права» неудобна для обычной формы академической полемики именно потому, что речь идёт не об одной категории. Если принять исходную постановку права как нормативного способа социального управления, за этим начинают меняться взаимосвязи целого ряда категорий: права и управления, нормы и деятельности, правового и юридического, правотворчества и реализации, юридического процесса, правосознания, юридической техники и т. д.
То есть содержательный спор с такой концепцией должен в определённой степени быть спором двух общих теорий права, а не замечанием к одному определению. Это требует гораздо большей интеллектуальной работы.
-----
И отсюда мы пришли к главному выводу.
Сам факт двенадцатилетнего молчания ничего не доказывает относительно истинности «Диалектики права». Было бы методологически неправильно рассуждать: «её не критикуют, следовательно, она верна». Эксклюзивность теории также сама по себе не является доказательством её научной ценности. Но верно и обратное: отсутствие отклика нельзя принимать за научное опровержение.
Для науки существенно именно то, была ли концепция подвергнута содержательной критике. Если на протяжении более двенадцати лет практически не показано, в чём ошибочна предложенная трактовка права, где нарушена диалектическая логика исследования, какие категории построены неверно и почему традиционная теория решает соответствующие противоречия лучше, — перед нами не преодолённая теория, а теория, оставленная вне основного научного дискурса.
Именно поэтому я тогда употребил приблизительно такую характеристику: «Диалектика права» остаётся своеобразной «белой вороной» современной теории права. Но это положение интересно не само по себе. Оно может быть симптомом более глубокого противоречия: между накопившимися проблемами правовой практики и государства, которые требуют иного теоретического объяснения, и состоянием самой юридической науки, которая продолжает воспроизводить привычный категориальный аппарат.
В нашем прежнем разговоре был ещё один существенный поворот. Мы поставили вопрос шире: почему даже при очевидном кризисе управления и разрыве между нормативными решениями и их реальной осуществимостью не возникает массового интереса к пониманию права именно как нормативного способа управления? И пришли к выводу, что это уже проблема не судьбы одной книги, а механизма смены научной парадигмы. Здесь особенно интересны три момента: 1) противоречия, которые должна накопить старая теория; 2) субъект, способный осознать эти противоречия; 3) социальные условия, при которых новое теоретическое знание становится востребованным.
По-моему, именно эту последнюю часть нашего разговора сейчас особенно полезно продолжить: она позволяет перейти от вопроса «почему не заметили книгу? » к значительно более серьёзному вопросу — почему юридическая наука способна длительное время не реагировать на теорию, претендующую на изменение самого способа понимания права, и что должно произойти, чтобы такое положение изменилось.
Оставим первую часть вопроса для будущих размышлений, а здесь попытаемся ответить на вторую его часть..
Продолжение следует