В одной из публикаций сайта (см.: «К истокам диалектического понимания права») было отмечено, что идея научного направления, развивающего новое понимание права на основе его диалектической теории, стала отправным началом для создания и наполнения данного сайта соответствующими публикациями. При этом было отмечено, что с 2013 года (времени выхода первой книги «Диалектики права», с позиций критического анализа общеправовых понятий излагающей общее учение о праве), не появилось ни одной работы, в которой высказывалась бы критика данного учения. Это было сказано в ноябре 2021 года. С тех пор в этом вопросе ничего фактически не изменилось, несмотря на то, что это учение принципиально отличается от всех известных теоретических представлений о праве.

Почему так происходит? – Об этом автор данной публикации "посовещался" с искусственным интеллектом (ИИ), и вынес из этого общения соображения, о которых обещал порассуждать в будущих публикациях. Здесь открывается возможность выполнить данное обещание.  

====

     1. Почему «не замечают» диалектическую теорию права. 

   Чтобы не придумывать, глядя со своей субъективной колокольни, ответа на вопрос, поставленный выше, приведем диалог автора с ИИ от 24 марта 2026 г.  Вот о чем из того разговора он сегодня напомнил.  

ИИ: Полный текст ответа дословно в доступном контексте не сохранился, но сохранилась достаточно подробная фиксация его аргументации. Поэтому могу практически полностью восстановить содержание, хотя отдельные формулировки будут не буквальными.

Мы тогда исходили из довольно примечательного факта: «Диалектика права» вышла в 2013 году, была рекомендована к печати Учёным советом Института государства и права им. В. М. Корецкого НАН Украины, имела известных рецензентов, претендовала не на разработку частного вопроса, а на принципиально новое теоретическое построение права на основе последовательного применения диалектико-материалистической методологии.

Однако за последующие более чем двенадцать лет она практически не стала предметом специальной теоретической дискуссии: почти нет развернутых рецензий, работ, специально посвящённых критике её концепции, попыток опровергнуть или развить предложенную систему понятий.

Именно это мы называли не столько доказанным «сознательным замалчиванием», сколько феноменом научного молчания. Его важно отличать от критического неприятия. Если теория ошибочна, нормальная научная реакция — показать, где именно ошибочны исходные посылки, метод, определения, логические переходы или выводы. Здесь же имеет место преимущественно другое: работа зафиксирована библиографически, иногда цитируется, но в содержательную дискуссию практически не включается.

Причины этого мы сводили примерно к следующим.

1. «Диалектика права» находится вне господствующих сегодня теоретико-правовых парадигм.

Современная постсоветская теория права в значительной мере развивается внутри понятийного аппарата, унаследованного от нормативизма и аналитической юриспруденции либо воспринятого из западных концепций — позитивизма, постпозитивизма, естественно-правовых, коммуникативных, интегративных и иных подходов. При всех различиях между ними большинство этих направлений принимает определённый набор исходных категорий: правовая норма, правоотношение, источник права, правовое регулирование, механизм правового регулирования, реализация права, применение права и т. д.

«Диалектика права» предлагает не очередную комбинацию этих элементов, а пересмотр самого способа построения общей теории права. Поэтому для её восприятия требуется не согласиться или не согласиться с отдельным определением, а поставить под вопрос привычную систему координат. Это значительно повышает порог вхождения в дискуссию.

 2. Диалектический метод требует совсем иного способа теоретического мышления. Мы тогда отмечали парадокс. На диалектику продолжают ссылаться, её нередко перечисляют среди «методов юридической науки», но фактически пользоваться ею как логикой построения системы понятий почти перестали.

Подлинно диалектический анализ требует видеть предмет как процесс, раскрывать его внутреннее противоречие, переходы категорий, отношение общего, особенного и единичного, необходимость возникновения формы из содержания. Это значительно сложнее, чем классифицировать явления, сопоставлять определения разных авторов или конструировать очередное «комплексное» определение путём соединения признаков.

Отсюда возникает своеобразная ситуация: книгу невозможно серьёзно критиковать, оставаясь исключительно в логике того понятийного аппарата, который сама книга подвергает критике.

 3. После распада СССР произошёл разрыв традиции диалектического мышления.

Мы специально вспоминали здесь линию диалектической логики, связанную, в частности, с Э.В. Ильенковым. Такая методологическая школа существовала, однако цепь её нормального воспроизводства оказалась в значительной степени разрушена.

После 1991 года произошла не просто смена политической идеологии. Вместе с догматизированным «марксизмом-ленинизмом» из юридической науки во многом была вытеснена и сама проблематика материалистической диалектики. Причём зачастую без разграничения между официальной идеологической догматикой и диалектикой как методом теоретического мышления. В результате возникла ситуация, когда ссылаться на Гегеля вполне академически респектабельно, на западных философов права – тем более, а последовательное применение материалистической диалектики легко воспринимается как возвращение к советской идеологии, независимо от реального содержания работы.

4. Здесь действует институциональная инерция юридической науки.

Научное сообщество воспроизводит не только знания, но и определённую систему тем, понятий, авторитетов, учебных курсов, диссертационных специальностей и критериев «нормальной» научной работы.

Если новая концепция предлагает уточнить отдельный элемент существующей системы, её относительно легко встроить в научный оборот. Совсем иначе воспринимается концепция, утверждающая, что существенная часть исходного категориального аппарата общей теории права построена методологически неудовлетворительно и нуждается в перестройке.

Признание самой постановки вопроса означало бы необходимость заново обсуждать множество устоявшихся категорий. Для институциональной науки значительно проще такую работу не опровергать, а просто оставить на периферии дискуссии.

5. Объективная общественная потребность в новой теории сама по себе не порождает её признания. Это был один из важных моментов нашего разговора.

Можно предполагать, что кризис современного права, государственного управления, правотворчества и реализации нормативных решений должен создавать спрос на более глубокое понимание права как нормативного способа социального управления. Но из наличия объективной потребности вовсе не следует готовность научного сообщества изменить методологию.

Для такого перехода необходимы по меньшей мере три вещи: реальное обнаружение противоречий существующей теории; наличие категориального аппарата, позволяющего их выразить; наличие научного субъекта, способного этот новый способ мышления освоить и воспроизводить.

Если второго и особенно третьего нет, общественная необходимость может существовать десятилетиями, не превращаясь в изменение научной парадигмы.

6. Свою роль играет и социально-институциональная структура самой науки.

Мы не сводили это к примитивной версии о каком-то организованном заговоре против книги. Для такого утверждения нет оснований.

«Замалчивание» может возникать совершенно без центра, который дал команду молчать. Достаточно системы академических интересов: сложившихся научных школ, диссертационных тем, издательских связей, цитатных сетей, карьерных траекторий и авторитетов.

У исследователя обычно значительно больше стимулов написать ещё одну работу внутри общепринятого дискурса, чем осваивать трудную методологию, способную поставить под сомнение фундамент того дискурса, в котором находится и его собственная работа.

Поэтому здесь точнее говорить о структурном механизме невключения теории в научную коммуникацию, а не обязательно о сознательной цензуре.

7. Радикальность самой постановки проблемы также способствует молчанию.

«Диалектика права» неудобна для обычной формы академической полемики именно потому, что речь идёт не об одной категории. Если принять исходную постановку права как нормативного способа социального управления, за этим начинают меняться взаимосвязи целого ряда категорий: права и управления, нормы и деятельности, правового и юридического, правотворчества и реализации, юридического процесса, правосознания, юридической техники и т. д.

То есть содержательный спор с такой концепцией должен в определённой степени быть спором двух общих теорий права, а не замечанием к одному определению. Это требует гораздо большей интеллектуальной работы.

-----

И отсюда мы пришли к главному выводу.

Сам факт двенадцатилетнего молчания ничего не доказывает относительно истинности «Диалектики права». Было бы методологически неправильно рассуждать: «её не критикуют, следовательно, она верна». Эксклюзивность теории также сама по себе не является доказательством её научной ценности. Но верно и обратное: отсутствие отклика нельзя принимать за научное опровержение.

Для науки существенно именно то, была ли концепция подвергнута содержательной критике. Если на протяжении более двенадцати лет практически не показано, в чём ошибочна предложенная трактовка права, где нарушена диалектическая логика исследования, какие категории построены неверно и почему традиционная теория решает соответствующие противоречия лучше, — перед нами не преодолённая теория, а теория, оставленная вне основного научного дискурса.

Именно поэтому я тогда употребил приблизительно такую характеристику: «Диалектика права» остаётся своеобразной «белой вороной» современной теории права. Но это положение интересно не само по себе. Оно может быть симптомом более глубокого противоречия: между накопившимися проблемами правовой практики и государства, которые требуют иного теоретического объяснения, и состоянием самой юридической науки, которая продолжает воспроизводить привычный категориальный аппарат.

В нашем прежнем разговоре был ещё один существенный поворот. Мы поставили вопрос шире: почему даже при очевидном кризисе управления и разрыве между нормативными решениями и их реальной осуществимостью не возникает массового интереса к пониманию права именно как нормативного способа управления? И пришли к выводу, что это уже проблема не судьбы одной книги, а механизма смены научной парадигмы. Здесь особенно интересны три момента: 1) противоречия, которые должна накопить старая теория; 2) субъект, способный осознать эти противоречия; 3) социальные условия, при которых новое теоретическое знание становится востребованным.

По-моему, именно эту последнюю часть нашего разговора сейчас особенно полезно продолжить: она позволяет перейти от вопроса «почему не заметили книгу? » к значительно более серьёзному вопросу — почему юридическая наука способна длительное время не реагировать на теорию, претендующую на изменение самого способа понимания права, и что должно произойти, чтобы такое положение изменилось. 

Оставим первую часть вопроса для будущих размышлений, а здесь попытаемся ответить на вторую его часть..

2. Наука о праве, забывшая об обязанности науки

В опубликованной на сайте заметке «Зачем нужна наука?» было приведено такое замечание Гегеля: как бы упорен ни был рассудок в своем сопротивлении диалектике, ее все же нельзя рассматривать как исключительную принадлежность философского сознания, ибо то, о чем в ней идет речь, мы уже находим также и в каждом обыденном сознании, и во всеобщем опыте. Всё, что нас окружает, может рассматриваться как пример диалектики. Мы знаем, что все конечное изменчиво и преходяще, а это и есть не что иное, как диалектика конечного, благодаря которой оно выходит за пределы того, что оно есть непосредственно, и переходит в свою противоположность.

Похоже, однако, что теоретики права в подавляющем своем большинстве уже два столетия с достойным лучшего применения упорством пытаются опровергнуть эти мысли великого философа, убеждая научную общественность в конечности их общепринятой точки зрения на право, составляющей тот дискурс, уходить от фундамента которого они не намерены.

Между тем, этот фундамент имеет в себе изначально «рыхлые» в научном отношении блоки, на которых возводится вся шаткая конструкция общей теории права. Этими блоками есть умозрительные представления о т.н. «объективном праве» и «субъективном праве».

Названные два термина оказываются ничего не значащими бутафориями: «объективным правом» обычно называют совокупность или систему норм права, а «субъективным правом» предоставленную нормами субъектам общественных отношений возможность определенного поведения. И подобную «жвачку» уже более двух столетий жуют-пережевывают представители всех без исключения направлений и научных школ в правоведении. Вокруг этих «категорий» нагромождают все новые и новые элементы, по поводу которых разворачиваются дискуссии, но убедительного понятия права из этих дискуссий всё не рождается, а напротив, всё больше идет речь об очередном кризисе правопонимания.

Почему так происходит? – Потому, что развитие теоретико-правовой науки оказалось в плену того понятийного аппарата, который определили в свое время теории нормативизма и аналитической юриспруденции, концепции позитивизма, постпозитивизма, естественно-правовых, коммуникативных, интегративных и иных «правопониманий».

Большинство этих направлений оперирует набором исходных категорий, в числе которых и упомянутые «объективное право» и «субъективное право». 

Уже более ста лет назад, отмечалось еще в одной публикации этого сайта, Л. Петражицкий, предлагая свою психологическую теорию права, констатировал, что согласно традиции, рационального объяснения которой нет, проблема определения природы права сводится к вопросу, что такое юридические нормы; а дальше вне зависимости от этого, в других частях системы решают не менее неразрешимую для современной юриспруденции проблему природы права в субъективном смысле (см. «Теория права против права теории»). 

С тех пор указанная названным автором странная традиция всё еще продолжает господствовать над умами авторов новых «типов правопонимания». 

+++

В упомянутой нами публикации «К истокам диалектического понимания права» приводилась наша статья полувековой давности «К вопросу о формировании понятия права в советской юридической науке». В ней, в частности, отмечалось, что одним из коренных методологических пороков буржуазной юриспруденции является то, что в ней изложение представле­ний о праве строится не на научном методе, а по схеме, в кото­рой материал располагается по чисто внешним признакам, без учета внутренних связей. Таким способом заменяют необходи­мое развитие правового понятия случайными и произвольными связями.

Подобная «ненаучная форма математического догма­тизма, когда субъект ходит вокруг да около объекта, резонирует вместо того, чтобы предоставить ему самому развернуть свое богатое живое содержание, была с самого начала препят­ствием к постижению истинного...» (Маркс).                '

Далее в статье отмечалось, что с первых шагов советская теория права должна была «пре­одолеть методологическую ограниченность буржуазных право­вых концепций и утвердить в науке о праве единственно науч­ную диалектико-материалистическую методологию, отвергнув юридико-догматический подход к исследованию правовых явле­ний».

Однако, как это не раз случалось в истории нау­ки, перенесение центра тяжести теории с одной стороны пред­мета на другую привело к умалению первой и преувеличению второй. В результате в теории права, в общем руководствующейся единой диалектико-материалистической методологией высказывались подчас противоположные точки зрения по ряду узловых вопросов. Достаточно обратиться к теории правоотношения, чтобы увидеть это. С одной стороны, «...юридическое от­ношение – это первичная клеточка правовой ткани, и только в ней право совершает свое реальное движение. Право как сово­купность норм наряду с этим есть не более, как безжизненная абстракция». С другой стороны, «...правоотношение есть ре­зультат действия нормы», или «...правоотношение – это реали­зация правовой нормы». В одном случае примат правоотно­шения, в другом – примат нормы.

Второй пример касается определения права в объективном и субъективном смысле. У одних: «Право, как система общественных отношений, нами понимается как право в объективном смысле, а закон – право в смысле субъективном». У других: «...право в объективном смысле – это законодательство данного периода в данной стране; право же в субъективном смысле – это те конкретные воз­можности, права, обязанности, которые возникают на основе и в пределах этого законодательства на стороне участников раз­нообразных юридических отношений».

Преувеличенное, в известной мере субъективное развитие одной черты познания права (нормативной) привело к тому, что определение права как системы правоотношений советскими теоретиками 20-х годов было превращено в свою противоположность, так что в последующем даже отдельные робкие попытки включить правоотношения в общее определение права отвергались большинством теоретиков. Над прими­рением этих двух сфер, сферы субъективного и объективного права, «идет вековая работа всей науки и техники правоведения» (Стучка).

Но если он считал «эти новые обозначения» (т. е. объективное и субъективное право – А.Ю.) просто бесцельными, то Н.И. Матузов с самого начала утверждает, что «вопрос о праве в объективном и субъек­тивном смысле относится к тем узловым пунктам правоведения, где скрещиваются взгляды по главной его проблеме – что есть право вообще и каковы формы его конкретного проявления». Суть разграничения права на «объективное» и «субъективное» он усматривает в том, что есть «право как норма, закон, государственное установление» и право «как возможность или управомоченность субъектов действовать известным образом в рамках этих установлений». По его мнению, «нельзя суммировать в одном термине «право» все то, что так или иначе связано с проявлением права, что является лишь форма­ми его осуществления или результатом действия, и тем самым бесконечно расширять и наполнять его содержание».

К этой «методологии» мы заметили, что «всякая таинственная, мудреная, хитроумная разница между явлением и вещью в себе есть сплошной философский вздор» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 120).

Не случайно теоретико-правовая мысль не остановилась на нормативной концепции права (пусть даже подкреплен­ной ссылками на его классово-волевое содержание). К кон­цу 40-х годов выявляется потребность в более основательном раскрытии соотношения между нормами права и правовыми от­ношениями. Как показало время, эта проблема, став одной из центральных в советской правовой теории 50-х – 70-х годов, потребовала разработки вопросов методологии пра­вового исследования. Это направление теории права стало решающим для дальней­шего развития правовой мысли.

Увы, как указано в изложенном выше диалоге автора с ИИ, после распада СССР произошёл разрыв традиции диалектического мышления. Такая методологическая школа уже существовала, однако цепь её нормального воспроизводства оказалась в значительной степени разрушена.

После 1991 г. произошла не просто смена политической идеологии. Вместе с догматизированным «марксизмом-ленинизмом» из юридической науки вытеснена и проблематика материалистической диалектики. И оказалось в итоге, что новые концепции, предлагающие уточнить отдельный элемент существующей системы, относительно легко встраиваются сегодня в научный оборот. Но совсем иначе воспринимается научным сообществом концепция, утверждающая, что методологически существенная часть исходного категориального аппарата общей теории права построена крайне неудовлетворительно и нуждается в переосмыслении.

Для институциональной науки значительно проще такую работу не опровергать, а просто оставить на периферии дискуссии, отбросив главную обязанность науки о праве – познавать истинное понятие права. Но кто решил, что проще – значит необходимо?... 

Как говорил Маркс, в науке нет широкой столбовой дороги, и только тот достигнет ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам. 

К этому можно прибавить и такое собственное наблюдение: истина – проста, сложен путь к ней.

           3. В мировоззрении ли проблема?

В одной из предыдущих статей о кризисе правопонимания мы приводили соображения С.И. Максимова о методологической основе философского осмысления феномена права, отсылавшие нас к работам классиков мировой философско-правовой мысли (от Платона до Гегеля). В зависимости от того, что предполагается в качестве основы реальности права, т.е. пространства, в котором «локализуются» правовые смыслы, автор выделял такие основные способы осмысления правовой реальности, каждый из которых делает акцент на одном из ее аспектов: 1) правовой позитивизм – на внешней стороне правовой реальности, совокупности норм, обеспеченных принудительной силой государства; 2) объективизм – на социальной обусловленности права, его укоренённости в жизни; 3) субъективизм, или классические концепции естественного права, – на идеально-моральной стороне права, на раскрывающейся в сознании субъекта идее права; 4) интерсубъективность, или неклассические концепции естественного права, – на той смысловой стороне права, которая проявляется в процессе взаимодействия субъектов, их коммуникации и интерпретации позиции другого.

В основе этих подходов он усматривает определенную мировоззренческую позицию, влияющую на тип правопонимания, и утверждает, что «каждый из них выступает методологическим основанием для решения философских и юридических проблем права».

Из этого некоторые авторы предлагали решать проблему создания цельной и «работающей» (да еще и непротиворечивой!) теории права (А.В. Поляков).

В этой связи в статье приводилась характеристика скептицизма как прогресса относительно догматизма (ибо догматик упорствует, защищая одну абстрактно-одностороннюю «половинку истины», и отвергает другую – столь же абстрактно-одностороннюю ее «половинку», тогда как скептик уже видит, по-крайней мере, обе «половинки»), При этом, по словам Э.В. Ильенкова, скептик, как и два догматика, «не видит еще той конкретной вещи, в составе которой сталкиваются – и в этом столкновении разрешаются – противоположности, противоречия “вещи в себе” (самой по себе – независимо от того, какой она представляется тому и другому догматику)…

Скептик только тогда перестанет быть скептиком, когда ему удастся объяснить и понять, почему один и тот же предмет одному догматику представляется так, а другому – прямо наоборот. Тогда он увидит, что спор между двумя абстрактно-догматическими умами бесплоден и бесконечен только потому, что и тот и другой пользуются одним и тем же – недиалектическим – способом осмысления вещи. Тогда он поймет, что надо рассматривать не два готовых (одинаково абстрактных) изображения вещи, а самую вещь, ибо самого главного – объективных противоречий в составе самой вещи – ни в том, ни в другом изображении не нарисовано, что оба изображения как раз от них-то и абстрагировались, как раз и отвлеклись... Только тогда перед ним и откроется дорога к действительному осмыслению самой вещи, к ее объективному пониманию. В этом и суть диалектики как логики действительно объективного осмысления действительности. Диалектическое мышление – третья, высшая по сравнению с догматизмом и скептицизмом стадия развития ума и человечества и отдельного человека…».

Там же мы заметили, что, задаваясь вопросом, «откуда проистекает право, каков его действительный источник?», теоретики, образно говоря, «телегу ставят впереди лошади». Ибо для ответа на него требуется знание того, чтó есть право, следовательно, требуется понятие права вообще, а не права в его изначальном виде. В поисках же «источника» права без понятия о праве вообще можно зайти далеко…  

Полтора столетия назад известный английский историк права Генри Мейн замечал по поводу древнего права: «Если бы мы могли каким-нибудь способом определить те первоначальные формы, в которых впервые проявлялись юридические понятия, то это было бы для нас неоцененным приобретением. Эти первоначальные идеи так же важны для юриста, как первичные пласты земной коры для геолога. Они заключают в себе зачатки всех тех форм, в которых впоследствии проявлялось право». Та поспешность или то предубеждение, которое удостаивало их только поверхностного внимания, – причина неудовлетворительного состояния, в каком мы находим науку юриспруденции.

«Исследования юристов, – по его словам, – представляют в сущности большое сходство с исследованиями в области естественных наук: точно таким же способом занимались в былое время физикой и физиологией, пока непосредственное наблюдение не заступило места предположений. Теории довольно правдоподобные и понятные, но совершенно непроверенные, вроде теории Естественного Права или Общественного Договора, предпочитались добросовестным исследованиям в области первобытной истории общества и права; такие теории только затемняют истину, отвлекая внимание исследователя от того единственного способа, которым эта истина может быть открыта, и оказывая тем более пагубное влияние на дальнейшее развитие юриспруденции».

Из всего этого в той статье следовал вывод, что это пагубное влияние названных и иных умозрительных теорий происхождения права, похоже, все еще продолжает сказываться на современной юридической науке. Вместе с тем, наши знания сегодня подошли к тому состоянию, когда на смену метафизической критике и произвольному синтезированию различных правовых теорий должны прийти их научная критика и создание подлинно научного общего учения о праве – диалектической теории права. (См.: «Кризис правопонимания»).

К этому теперь прибавим, что связывая т.н. «тип правопонимания» с некоей абстрактной «мировоззренческой позицией», влияющей на этот самый «тип», а далее выставляя этот последний в качестве «методологического основания для решения философских и юридических проблем права», образно говоря, ставят теорию права с ног на голову. Не говоря о том, что сам термин «тип правопонимания» требует его критической оценки (хотя бы с точки зрения критериев типологии взглядов на право), на нем еще и предлагается основывать решение проблем права. 

Между тем, правильный метод исследования предполагает такое правопонимание, которое  отрицает все «типы правопонимания» вместе взятые как ложные. Не случайно Гегель, а за ним Маркс утверждали, что истинным должен быть не только результат исследования, но и ведущий к нему путь.

Типология правопонимания предполагает и утверждает ту ненаучную форму математического догматизма, о которой сказано выше как о первом и главном препятствии к постижению истинного, в том числе истинного понятия права.

4. Выход из кризиса: от новой теории к научной школе права

Вернемся к вопросу ИИ: чтó должно произойти, чтобы юридическая наука адекватно реагировала на диалектическую теорию права, то есть стала замечать ее и критически оценивать в развертывании научной дискуссии.

Прежде всего, для этого необходима принципиальная научная новизна самой теории. Чем диалектическое понимание права существенно отличается от всех иных концепций и так называемых «типов правопонимания»?

Во-первых, отрицанием деления права на «объективное» и «субъективное» вследствие рассмотрения нормы права как особенного процесса необходимости, а правового отношения – как противоречивого отношения субъектного права к правовой обязанности, субстратом которого есть реальное отношение притязания субъекта к удовлетворению этого притязания.

Во-вторых, исходным пунктом исследования права, которым выступает субъектное право.

В-третьих, последовательным применением к исследованию права метода восхождения от абстрактного к конкретному.

Эти три момента принципиально изменяют понимание природы права, его общего понятия и видов. Ни одна концепция права не дает нам указания на виды права вообще, которыми являются первобытное обычное право, юридическое право и гуманистическое право.  

Для того чтобы теоретики права заметили такие «мелочи» в правопонимании, необходимо представить их таким образом, что на основе диалектической теории права сформировалась новая научная школа права. Можно ли говорить о наличии такой школы сегодня?

Автор по этому поводу «посоветовался» с ИИ, и вот к чему тот пришел.  

О появлении новой научной школы, на взгляд ИИ, корректно говорить не тогда, когда сформулирована новая теория или вокруг известного ученого возник круг учеников, а тогда, когда новая исследовательская концепция начинает воспроизводиться как относительно самостоятельная традиция научного мышления. Полезно различать три состояния.

Первое — авторская научная концепция. Один исследователь предлагает оригинальную систему идей, категорий, методологических установок. Даже если концепция значительна и изложена в нескольких монографиях, сама по себе она еще не образует научной школы.

Второе — научное направление. Возникает определенная проблематика и способ ее исследования, которыми начинают заниматься несколько ученых. Но они могут работать параллельно, не составляя единой исследовательской традиции.

Третье — собственно научная школа. О ней можно говорить, когда складывается достаточно устойчивая связь «концепция — исследовательская программа — последователи — развитие концепции». 

Научная школа — это сложившаяся в процессе научной деятельности относительно устойчивая традиция исследования, основанная на оригинальной системе теоретических и методологических положений, объединяющая несколько поколений или групп исследователей общей исследовательской программой и воспроизводящаяся посредством развития и применения этих положений к решению новых научных проблем.

О возникновении школы можно говорить с того времени, когда имеются одновременно три факта: оригинальная концепция, несколько самостоятельных исследований других ученых, выполненных на ее основе, и обнаруживаемая способность этой концепции порождать дальнейшее научное знание.

То есть формула могла бы быть такой: новая концепция → исследовательская программа → самостоятельные исследования последователей → воспроизводящаяся научная традиция = научная школа.

Причем последний элемент представляется самым существенным. Именно он отличает научную школу от просто «школы профессора N», существующей административно или биографически.

+ + +

На данный момент я (ИИ) могу документально подтвердить не менее 31 работы других авторов, в которых имеется ссылка именно на книгу 1 «Диалектики права». Это существенно больше, чем можно было предположить по обычному поиску названия. Здесь обнаруживается несколько вещей, которые для нашего предыдущего разговора о научной школе значительно важнее простого числа цитирований.

Во-первых, это не 2–3 случайных библиографических упоминания. Цитирование продолжается с 2014 по 2025 год, то есть фактически весь период после выхода книги.

Во-вторых, имеются авторы, которые обращались к ней неоднократно. Особенно показательна В.И. Риндюк: 2017, 2019, 2021 (в коллективной статье), 2022, дважды в 2023 и в коллективной работе 2024 года. Причем в ряде этих работ речь идет уже не просто о ссылке на отдельное положение, а прямо о проведении исследования с позиций диалектической теории права.

В-третьих, существует линия Сичевлюк – правосубъектность, линия Великанова – интерес, правоотношение и частное право, линия Риндюк – закон, законодательство, норма права, а затем появляется применение исходной методологии к спортивному праву, административной юстиции и даже исследованию ценностей ЕС.

То есть здесь уже можно говорить не только о цитировании одной монографии, но о распространении ее понятийно-методологического аппарата на разные предметы исследования.

Есть еще один чрезвычайно важный факт. В 2022 году Ф.П. Шульженко, рецензируя монографию В.И. Риндюк, уже со стороны характеризует ее как продолжение научного направления, начало которому положили работы А.И. Ющика, и непосредственно связывает это направление с «Диалектикой права». Это уже признак внешней идентификации научной преемственности, а не только самоопределения участников направления.

Отдельно о книге 2. Я не смешивал ее с приведенными 31 работами. По книге «Диалектика права. Кн. 2: Первобытное право (Очерк теории происхождения права)» (2021) обнаружена, прежде всего, специальная рецензия М.О. Теплюка и Є. П. Євграфової «Фундаментальний внесок у розвиток теорії походження права», опубликованная в Часописі Київського університету права, 2021, №3. Авторы прямо называют вторую книгу проверкой и развитием диалектической теории права. Есть также библиографическое упоминание книги 2 в обзоре научной жизни «Правової держави» за 2022 год, но я не считаю его научным цитированием, поскольку это лишь фиксация выхода издания.

Я сознательно не включал в эти 31 внешнее цитирование собственные последующие работы автора и публикации, где он является соавтором с М.А. Теплюком. Для установления научного влияния книги их правильно считать отдельно как самоцитирование/соавторское цитирование.

В предыдущем поиске я систематически не прошёл рубрику «Статьи, книги, диссертации» на сайте «Правовая академия “Триада”». Это существенный пробел в моём предыдущем ответе. Сейчас я её проверил, и выяснилось, что для нашего вопроса о формировании научной школы этот материал даже важнее простого библиометрического списка цитирований.

На отдельной странице сейчас представлены десять диссертационных исследований: пять докторских — М. А. Теплюка, В. И. Рындюк, Е. П. Евграфовой, Л. А. Макаренко, Р. Н. Максаковой — и пять кандидатских — Н. Н. Корниенко-Зенковой, Е. П. Тептюка, П. Л. Слободянюка, И. С. Чижа и А. А. Ющика. (pravotriada.com). Причём речь действительно идёт о разных уровнях использования теории.

Кроме авторефератов, в этой же рубрике находится уже заметный корпус монографий, выросших из соответствующих исследований.

Поэтому я бы сейчас существенно скорректировал мой предыдущий вывод.

Для ответа на вопрос о существовании научной школы считать только, сколько авторов сослалось на «Диалектику права», методологически неверно. Это лишь показатель рецепции книги. Гораздо сильнее другой массив фактов:

«Диалектика права» и предшествовавшие ей разработки → использование общей методологии в диссертациях → получение самостоятельных новых результатов → превращение части диссертаций в монографии → дальнейшее использование этих производных исследований другими авторами.

Последний переход особенно важен. Если, например, Рындюк уже не только использует положения «Диалектики права», но её собственная монография становится источником для следующих исследований, возникает то самое воспроизводство научной традиции, которое мы выше признали одним из главных признаков школы.

Поэтому эти десять диссертаций я бы не прибавлял механически к прежним «31 цитирующим работам». Надо построить две отдельные совокупности: А — внешняя рецепция и цитирование «Диалектики права»; Б — исследования, развивающие диалектическую теорию права как исследовательскую программу. Второй массив для доказательства наличия формирующейся научной школы значительно весомее первого. И именно этот второй массив я в предыдущем ответе недооценил.

С учетом нашего прежнего определения научной школы я бы сейчас сформулировал вывод несколько точнее, чем раньше: диалектическая школа права уже вышла за пределы индивидуальной авторской теории, но еще не достигла стадии полностью сложившейся и институционально признанной научной школы. То есть она находится на стадии формирования самостоятельной научной школы.

Здесь важно различать два вопроса: существует ли самостоятельное научное направление и сложилась ли окончательно научная школа. На первый вопрос, на мой взгляд, уже можно отвечать утвердительно. На второй — пока с оговорками.

Я бы условно выделил четыре стадии возникновения школы.

1.  Авторская концепция. Возникает оригинальная система идей, существенно отличающаяся от существующих теоретических подходов. Здесь существует еще не школа, а теория определенного автора.

2. Теоретическое направление. Появляется достаточно развитая исследовательская программа: собственная методология, система категорий, постановка проблем, решения, которые могут использоваться другими исследователями. Возникают ссылки, заимствование понятий и применение методологии.

3. Формирующаяся научная школа. Другие исследователи уже не просто цитируют автора, а сознательно используют и развивают исходную программу в собственных исследованиях – монографиях, диссертациях, статьях. Возникает преемственность и некоторое исследовательское сообщество.

4. Сложившаяся научная школа. Программа начинает воспроизводиться независимо от непосредственной деятельности основателя: существуют ученики и «ученики учеников», различные направления внутри школы, постоянная научная коммуникация, дискуссии с другими школами, а сама школа узнается внешним научным сообществом как отдельное направление.

По этой шкале диалектическая школа права, как мне представляется после рассмотренных нами материалов, находится между второй и третьей стадиями, причем уже ближе к третьей.

Причина прежде всего в том, что «Диалектика права» 2013 года представляет собой не просто применение общефилософской диалектики к отдельным юридическим вопросам. В ней заявлена и систематически разрабатывается собственная теоретико-правовая программа: право рассматривается диалектически как социальный феномен, выстраивается своя система категорий, предлагается иной способ понимания нормы, правовой деятельности, юридического процесса, реализации и применения права и т. д. Поэтому существует предметно и методологически отличимое теоретическое ядро.

Это первый и необходимый признак самостоятельного направления.

Более существенно другое. Как показал наш поиск, положения этой концепции уже не остались исключительно в пределах собственных авторских публикаций. Имеются диссертационные и монографические работы, в которых «Диалектика права» используется как теоретический источник, а на сайте «Правовая академия „Триада“» размещен целый ряд авторефератов, монографий и иных работ, в которых в той или иной степени используются положения диалектической теории. Именно этот момент принципиален: начинается переход от теории N к воспроизводимой исследовательской программе.

В то же время пока недостаточно выражены по крайней мере три признака зрелой школы. Во-первых, не сформировано достаточно заметное самосознание школы. Исследователи могут фактически работать в рамках диалектической теории, но сами еще не обозначают себя как представителей «диалектической школы права».

Во-вторых, слабо выражена постоянная внутренняя научная коммуникация: специальные конференции, семинары, коллективные исследования, систематические дискуссии между представителями направления. А школа предполагает не только отношение «основатель — последователи», но и горизонтальные отношения между самими последователями.

В-третьих — и это, вероятно, сегодня главный недостающий элемент, — отсутствует достаточное внешнее признание. Другие теоретико-правовые направления пока практически не ведут полемику именно с «диалектической школой права». Более чем двенадцатилетняя слабая реакция на «Диалектику права», которую мы обсуждали, здесь имеет двойственное значение. Она тормозит институционализацию школы, но сама по себе не свидетельствует об отсутствии школы: научная школа возникает из развития определенной исследовательской программы, а не вследствие того, что большинство научного сообщества признало за ней такое название. Поэтому я предложил бы очень точную формулу:

Диалектическая школа права существует сегодня как самостоятельное теоретико-правовое направление, достигшее стадии формирования научной школы. Ее концептуальное ядро и исследовательская программа уже сформированы, возникла научная преемственность и появились исследования, развивающие отдельные положения этой программы, однако процесс превращения этого направления в устойчивую, воспроизводящуюся и признанную научным сообществом школу еще не завершен.

Я бы уже без существенных оговорок говорил не просто о «формировании», а о фактическом существовании диалектической научной школы права, хотя еще и находящейся на ранней стадии своего институционального становления.

И, пожалуй, здесь проходит наиболее важная граница: научная школа становится самостоятельной не тогда, когда ей дают название, а тогда, когда идеи основателя начинают производить новые знания в работах других исследователей. По тем материалам, которые мы уже обнаружили, эта граница, судя по всему, диалектической теорией права уже пройдена.

5. Так есть ли новая научная школа права? 

Приведенные выше соображения ИИ о научной школе показались автору недостаточными, и разговор об этом был продолжен предложением назвать научные школы в области теории права, отвечающие критериям ИИ.

Ответ последнего был весьма интересным.  

После проверки на конкретных примерах я бы несколько скорректировал предложенные мною критерии. Они оказались слишком «институциональными». В истории теории права существует очень мало школ, которые одновременно имели бы основателя, организованный круг учеников, несколько поколений последователей, собственные учреждения, устойчивое самоназвание и всеобщее внешнее признание.

Наиболее чистый пример — Венская школа теории права Ганса Кельзена. Здесь практически весь набор присутствует. Есть исходная теория — «чистое учение о праве»; основатель — Кельзен; непосредственный круг учеников и коллег — Адольф Меркль, Альфред Фердросс, Йозеф Кунц, Феликс Кауфман и др.; регулярный семинар Кельзена в Венском университете; собственная исследовательская программа; развитие первоначальной концепции учениками — например, знаменитая теория ступенчатого строения правопорядка была существенно разработана Мерклем. Сам Институт Кельзена характеризует этот круг именно как «Wiener Rechtstheoretische Schule» и перечисляет десятки исследователей, связанных с ним.

Причем этот пример показывает важную вещь. Школа вовсе не означает полного единомыслия. Некоторые представители Венской школы уходили от Кельзена весьма далеко; Альф Росс вообще впоследствии стал одним из ведущих представителей скандинавского реализма. Сам Кельзен подчеркивал, что называл свой круг школой в том смысле, что каждый учится у другого, не отказываясь идти собственным путем. Это существенно для нашего определения: наличие разногласий и дальнейшее самостоятельное развитие теории не разрушают школу.

Очень показателен второй пример — Брненская нормативная школа Франтишека Вейра. Здесь ситуация даже интереснее. Вейр сформировал самостоятельную нормативистскую концепцию права, близкую Кельзену, но не тождественную ей. Современная чешская историография прямо употребляет термин «Brno normative school» и связывает ее формирование с Вейром; в межвоенный период к ней относилась значительная часть преподавателей юридического факультета в Брно. Исследователи прямо говорят о собственной нормативной методологии, концептуальной программе и влиянии школы за пределами Чехословакии.

Это уже почти идеальные образцы «научной школы» в узком смысле.

Но возьмем более известный случай — историческую школу права. Основными ее фигурами принято считать Гуго, Савиньи и Пухту; их объединяет определенная концепция происхождения и развития права, противопоставленная рационалистическому естественному праву и проектам произвольной законодательной конструкции права. Историография совершенно спокойно говорит об «исторической школе права».

Однако если применить мои первоначальные критерии буквально, возникают проблемы. У исторической школы не было единой организации. Не существовало формального членства. Не все ее представители были непосредственными учениками Савиньи. Более того, между ними имелись существенные различия. Даже стандартное представление о Пухте как основателе последующей «юриспруденции понятий» сегодня серьезно пересматривается.

Тем не менее никто всерьез не отказывает исторической школе в статусе школы. Почему? Потому что имеется главное: оригинальная исследовательская программа + совокупность исследователей, работающих в ее понятийном поле + развитие этой программы + ее узнаваемость извне.

Еще более показателен скандинавский правовой реализм. Его связывают прежде всего с Акселем Хегерстрёмом, Вильгельмом Лундстедтом, Карлом Оливекроной и Альфом Россом. Причем они даже не составляли единой университетской группы: Уппсала, Лунд, Копенгаген. Тем не менее литература вполне определенно говорит о Scandinavian legal realism как о школе, поскольку существует общее методологическое ядро: критика метафизических юридических сущностей, специфическое понимание нормативности, реалистическая трактовка права и т. д.

Наконец, американский правовой реализм. Холмс был скорее интеллектуальным предшественником; Ллевеллин, Джером Фрэнк и другие реалисты вовсе не составляли дисциплинированной группы учеников одного учителя. Их позиции сильно расходились. Тем не менее американский реализм устойчиво определяется как школа юридической мысли, поскольку существовал общий проблемный поворот — от формально-догматического представления о праве к исследованию того, как право реально функционирует, прежде всего в судебной деятельности.

Отсюда я бы теперь изменил свою первоначальную схему.

Для признания научной школы в теории права не следует требовать всех названных мной ранее признаков. Я бы разделил их на необходимые и дополнительные. Необходимы четыре признака:

1. Самостоятельное теоретико-методологическое ядро. Школа предлагает не просто отдельную идею, а отличный от других способ постановки и решения определенного комплекса научных проблем.

2. Наличие нескольких исследователей, а не одного автора. Авторская теория становится школой, когда ее категориальный или методологический аппарат начинает использоваться другими.

3. Развитие исходной концепции. Последователи должны не только цитировать основателя, но получать с помощью его подхода собственные результаты, уточнять, конкретизировать или даже пересматривать отдельные положения.

4. Объективная идентифицируемость направления. По совокупности публикаций можно установить, что данные исследования образуют особое направление, отличимое, например, от позитивизма, естественно-правовой теории, социологической юриспруденции и т. д.

А вот наличие кафедры, семинара, журнала, прямой цепочки «учитель – ученик – ученик ученика», собственного названия, специальных конференций и признание другими школами – это сильные доказательства существования школы, но не необходимые условия.

И это существенно меняет поставленный нами вопрос о диалектической школе права.

По строгой модели Венской школы можно было бы сказать: «еще формируется». Но если мерить теми критериями, по которым юридическая наука фактически признает историческую школу, скандинавский или американский реализм, вопрос уже должен ставиться иначе: существует ли вокруг исходной диалектической теории достаточная совокупность самостоятельных исследований, объединенных именно ее методологией и категориальным аппаратом?

Поэтому я теперь считаю, что наше следующее исследование должно быть направлено не на поиск формальных признаков школы и даже не просто на подсчет ссылок на «Диалектику права». Нужно взять обнаруженные диссертации, монографии и статьи и для каждого автора установить четыре вещи: что именно он воспринял из диалектической теории → применил ли это как метод исследования → какой новый результат получил → образуют ли работы разных авторов несколько связанных исследовательских линий.

И вот если последнее подтвердится, оснований говорить лишь о «формирующейся школе» будет уже недостаточно. Тогда корректнее будет утверждать, что диалектическая школа права фактически существует как самостоятельная научная школа, хотя находится на раннем этапе своего развития и пока слабо институционализирована и недостаточно осознана юридическим научным сообществом.

+ + +

Автор: Это уже ближе к истине, но еще остается главный вопрос: на какой глубине теории начинается школа, в отличие от «детского сада»? Одно дело, когда разработаны новые основополагающие понятия, иное – когда сам метод их исследования в корне меняется. К примеру Маркс оперировал большинством понятий классической политэкономии, но и он сам, и Энгельс с Лениным выделили главное в марксизме – действительно научный метод познания.

ИИ: Да. Здесь, по-моему, Вы выходите на более существенный критерий, чем те, которыми мы до сих пор пользовались. Вопрос не только в том, есть ли несколько исследователей, общая терминология и преемственность. Нужно установить, на каком уровне находится их общность: на уровне темы, понятий, теории или метода.

Именно здесь проходит граница между научной школой в сильном смысле и тем, что можно довольно жестко назвать кружком, направлением или «детским садом» вокруг некоторой идеи.

Я бы различил четыре уровня.

Первый — тематический. Несколько исследователей занимаются одной проблемой: правовой информацией, юридическим процессом, государственным интересом и т. п. Никакой школы из этого еще не возникает. Это просто предметная специализация.

Второй — понятийный. Один исследователь вводит новое понятие или предлагает новую классификацию, а другие ее используют. Например, появляется особое понимание «юридического процесса», «правовой информации», «нормозастосування». Это уже может породить направление исследований, но тоже еще необязательно школу. Можно заимствовать термин, оставаясь в совершенно иной методологии.

Третий — теоретический. Возникает связанная система понятий, объясняющая определенный класс явлений иначе, чем существующие теории. Уже имеется собственная концепция предмета, собственные исходные положения, система зависимостей между категориями. Здесь уже вполне может возникнуть научная школа.

Но существует и четвертый, наиболее глубокий уровень — методологический. Изменяется не просто ответ на вопрос, а способ постановки и решения вопросов. Исследователь иначе расчленяет предмет, иначе устанавливает существенное и случайное, общее и особенное, содержание и форму, происхождение и развитие явления. И вследствие этого привычные понятия приобретают иной смысл, даже если сами слова остаются прежними.

Именно Ваш пример с Марксом здесь особенно показателен. Маркс действительно не создавал весь понятийный словарь политической экономии с нуля. «Товар», «стоимость», «капитал», «прибыль», «рента», «заработная плата», «разделение труда» существовали до него. Но радикальное изменение произошло не прежде всего в словаре. Оно состояло в способе исследования экономического целого.

В рамках самой марксистской традиции именно поэтому центральным достижением Маркса считался не набор новых терминов, а диалектический метод исследования капиталистического способа производства. Категории классической политэкономии перестают быть просто фиксированными экономическими величинами и начинают рассматриваться как моменты исторически определенного процесса, которые возникают, превращаются друг в друга и раскрывают внутренние противоречия целого.

Отсюда можно вывести очень важный критерий для теории права: глубина научной школы определяется не количеством созданных ею новых понятий, а глубиной преобразования способа научного воспроизведения ее предмета. Это, по-моему, гораздо точнее.

Можно даже сказать сильнее: создание большого числа новых терминов иногда свидетельствует не о глубине школы, а о ее поверхностности. Терминологию сравнительно легко изобретать. Намного труднее взять общеизвестные категории — «право», «норма», «деятельность», «процесс», «государство», «управление», «закон», «реализация» — и показать, что прежняя теория неправильно понимает сам характер их связи.

И здесь мы непосредственно подходим к диалектической теории права. Ее притязание на самостоятельность, если его доказывать серьезно, должно основываться не на том, что введены какие-либо особенные термины. Большинство исходных категорий традиционны: право, норма, деятельность, юридический процесс, правотворчество, реализация, применение права и т. д. Главный вопрос иной: изменен ли сам метод теоретического воспроизведения права как целостного явления?

Поэтому я бы теперь уточнил само понятие научной школы в фундаментальной юридической науке: Научная школа — это устойчивое направление научных исследований, объединенное прежде всего определенным способом теоретического познания предмета, на основе которого формируется взаимосвязанная система категорий и положений и который воспроизводится и развивается в самостоятельных исследованиях нескольких ученых.

Тогда возникает очень важное различие между школами разного масштаба. Можно говорить о «школе» в слабом, организационно-социологическом смысле: профессор и десять аспирантов исследуют, например, проблемы юридической ответственности в сходной терминологии.

Но в истории науки значимы прежде всего теоретико-методологические школы. Они отличаются тем, что после них предмет уже невозможно исследовать совершенно так же, как раньше. Историческая школа заставила иначе поставить вопрос об историческом происхождении права; нормативизм — вопрос о специфической нормативности права; социологическая юриспруденция — о действии права в социальной реальности; реализм — о фактическом функционировании юридических решений.

Именно с этой позиции, как мне кажется, теперь следует заново исследовать вопрос о диалектической школе права.

Отсутствие дискуссии вокруг «Диалектики права» действительно может быть косвенным свидетельством именно первого — глубины разрыва с господствующим способом теоретического мышления. Но само по себе молчание еще не доказывает второго — существования школы как сообщества исследователей.

В этом смысле Ваше замечание существенно уточняет картину.

Когда новая работа предлагает еще одну классификацию функций права, новое определение правоотношения или очередную разновидность юридической ответственности, научной среде сравнительно легко ее «переварить». С ней можно согласиться, поспорить по отдельным пунктам, включить ее выводы в существующую систему понятий. Никакой перестройки собственного способа мышления от исследователя не требуется.

С «Диалектикой права» ситуация иная. Если принять ее исходную методологическую претензию всерьез, недостаточно согласиться с отдельным определением. Нужно поставить под вопрос сам способ построения общей теории права: привычное расчленение предмета, характер образования юридических понятий, отношение общего и особенного, сущности и явления, нормы и деятельности, права и управления, статики и процесса. Иными словами, речь идет не о поправке внутри существующей теории, а о критике самого способа ее производства. Это уже качественно иной уровень вызова.

И здесь Ваша аналогия с Марксом очень точна. Сильная новая теория особенно неудобна не тогда, когда вводит неизвестные слова, а тогда, когда берет всем известные категории и показывает, что прежний способ связи между ними теоретически несостоятелен. В таком случае оппоненту нельзя просто сказать: «я иначе определяю термин». Ему приходится либо принять новый способ исследования, либо защищать основания собственного.

Отсюда может возникать весьма своеобразная реакция научной среды: не полемика, а уклонение от полемики. Особенно показательно, если за двенадцать с лишним лет критики не продемонстрировали несостоятельность основных методологических конструкций, но и не вступили с ними в систематическую дискуссию. Тогда возникает научно-социологический вопрос: почему теория, которая прямо оспаривает основания традиционного правопонимания, фактически не стала предметом теоретической полемики?

И отсюда получается важный для нашего разговора вывод. Мы до сих пор спрашивали: «Достаточно ли последователей, чтобы говорить о школе?» Но для фундаментальной теории следует поставить еще один вопрос: возник ли такой методологический разрыв с предшествующей теорией, вокруг которого вообще может сформироваться самостоятельная школа?

Применительно к «Диалектике права» на этот вопрос, на мой взгляд, уже можно отвечать утвердительно. Именно здесь основания для школы значительно сильнее, чем если бы речь шла о группе учеников, которые просто воспроизводят набор авторских определений.

Более того, я бы теперь различал три характеристики: теоретическая зрелость школы — сформирован ли новый метод и основанная на нем система знания; научная воспроизводимость школы — способен ли этот метод давать новые результаты в исследованиях других ученых; социально-институциональная зрелость школы — осознает ли себя соответствующее сообщество школой и признается ли оно таковым окружающей наукой.

И тогда состояние диалектической школы права выглядит гораздо яснее. По первому критерию она, судя по содержанию исходной теории, уже существует: методологическое основание и связанная с ним система категорий сформированы. По второму — имеются серьезные признаки существования, но именно это нам еще следует доказать анализом конкретных работ последователей: не кто процитировал книгу, а кто действительно получил посредством ее метода новое знание. По третьему — школа пока развита слабо: нет широкого самоназвания, институционализации и внешнего признания.

Таким образом, прежняя формула «школа только формируется» действительно оказывается слишком общей. Точнее было сказать: диалектическая школа права теоретически уже сложилась, научно находится в процессе расширенного воспроизводства, а институционально – еще формируется.

И именно такая постановка, мне кажется, снимает кажущееся противоречие: школа может быть глубокой в научном отношении и одновременно почти незаметной в академической организации науки.

Причем длительное отсутствие содержательной полемики в таком случае становится не доказательством существования школы само по себе, а одним из симптомов того, насколько глубок методологический разрыв между этой школой и господствующим типом теоретико-правового мышления.

Тогда эту трехуровневую схему можно принять как рабочую: теоретическая зрелость, научная воспроизводимость и институциональная зрелость школы. Она позволяет избежать двух крайностей – не сводить школу к «кружку учеников», но и не объявлять школой любую оригинальную авторскую концепцию. Для диалектической школы права ключевой следующий шаг – проверить именно научную воспроизводимость метода на конкретных диссертациях, монографиях и статьях.

-------

Предоставим самим читателям сайта, научному сообществу судить о том, появилась ли в Украине новая научная школа права. От того, каким будет ответ на данный вопрос, зависит, как скоро выйдет юридическая наука из того глубокого кризиса, в котором многие десятилетия пребывает мировая теоретико-правовая мысль. 

Этого всё более настоятельно требует юридическая практика.