В далеком уже 1842 г. в своей публицистической статье о запрете одной из газет К. Маркс заметил: «Борьба против какого-либо явления есть первая форма его признания, его действительности и его силы… Только борьба может показать, является ли существование прессы уступкой или необходимостью, иллюзией или правдой».

Эти его слова оказались пророческими, однако уже не в отношении прессы, а в отношении совместного его с Ф. Энгельсом диалектико-материалистического учения об обществе, которое называют марксизмом. Не прекращающаяся уже без малого два столетия борьба врагов марксизма с идеями его классиков – от идеологической до физической борьбы – лучшее доказательство силы марксистского учения. Марксистские идеи, овладев массами в начале прошлого столетия, стали той самой материальной силой, которая резко изменила ход истории, заставив считаться с этими идеями всех сторонников и противников марксизма. Уже давно исторической практикой доказана действительность этого учения, как бы кто ни тужился изобразить марксизм как иллюзию, утопию и пр. выдумки.

В таком случае не признавать силу марксизма – значит отрицать очевидное, называть белое черным, подменять правду намеренной ложью, подаваемой в пестрых обертках клеветы и под соусом демагогии.

В чем заключается сила марксизма? – На этот вопрос еще более ста лет назад был дан ответ простой ленинской формулой: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

Говоря об особенностях исторического развития марксизма, Ленин писал: «Наше учение – говорил Энгельс про себя и про своего знаменитого друга – не догма, а руководство для действия. В этом классическом положении с замечательной силой и выразительностью подчеркнута та сторона марксизма, которая сплошь да рядом упускается из виду. А упуская ее из виду, мы делаем марксизм односторонним, уродливым, мертвым, мы вынимаем из него его душу живу, мы подрываем его коренные теоретические основания – диалектику, учение о всестороннем и полном противоречий историческом развитии; мы подрываем его связь с определенными практическими задачами эпохи, которые могут меняться при каждом новом повороте истории» ( Ленин В.И. Полн. собр. соч., т.20, с.84 ).

Указывая на связь исторического материализма с практикой (без которой никакое учение не приобретет материальной силы), классики марксизма утверждали, что «для практического материалиста… всё дело заключается в том, чтобы революционизировать существующий мир, чтобы практически выступить против существующего положения вещей и изменить его».

Развивая эту их мысль, В.И. Ленин писал, что величайшее в мире освободительное движение самого революционного в истории класса невозможно без революционной теории, которую «нельзя выдумать, она вырастает из совокупности революционного опыта и революционной мысли всех стран света. И такая теория выросла со 2-й половины ХІХ века. Она называется марксизмом. Нельзя быть социалистом, нельзя быть революционным социал-демократом, не участвуя по мере сил в разработке и применении этой теории» (Там же. т.27, с.11).

И еще: «Первая обязанность тех, кто хочет искать “путей к человеческому счастью” – не морочить самих себя, иметь смелость признать откровенно то, что есть. 

И когда идеологи трудящегося класса поймут это и прочувствуют, – тогда они признают, что “идеалы” должны заключаться не в построении лучших и ближайших путей, а в формулировке задачи и целей той “суровой борьбы общественных классов”, которая идет перед нашими глазами в нашем капиталистическом обществе; что мерой успеха своих стремлений является не разработка советов “обществу” и “государству”, а степень распространения этих идеалов в определенном классе общества; что самым высоким идеалам цена – медный грош, покуда мы не сумели слить их неразрывно с интересами самих участвующих в экономической борьбе…». (Там же. т.1, с.407-408).  

Впрочем, о силе марксизма сказано многими и не один раз. Что касается его слабости, то здесь еще больше высказываний несметного числа критиков и недругов марксизма. Проблема, однако, состоит в том, что никак невозможно свести всю эту многоголосицу воедино и обозначить более-менее внятно какие-то из слабостей марксизма. А, может быть, их у него просто нет?

Диалектико-материалистический метод – главное «дитя» марксизма – отрицает отсутствие слабостей у последнего ввиду наличия противоречий у всего сущего, включая сюда также и марксизм. Раз есть сила у такого учения, значит есть и ее противоположность – слабость марксизма.

Эта слабость, на мой взгляд, заключается в том, что содержащееся в этом учении знание об обществе и его познании получило неравномерное развитие: в одних частях его достаточно много, в других заметно меньше, а в третьих еще меньше, так что практически можно говорить о пробелах в знании. В школьные годы эти вещи учителя прямо называли пробелом знаний ученика. Если взять по аналогии, к примеру, танковую броню, в которой имеются слабые участки, зоны ослабления бронирования или т.н. «разупрочнённые зоны» сниженной прочности, то их мы отнесем, конечно, не к силе машины, а к ее слабостям. 

Так же обстоит дело и с марксизмом: пробелы в развитии его теории означают его слабости. Вопрос в том, что это за пробелы и как их возможно очертить?     

* * *

1. Процесс познания: кое-что к характеристике его развития.

В познании различных областей жизни даже с первого взгляда можно подметить одну общую черту в его развитии. Так, в математике вначале была арифметика с ее правилами, затем алгебра и высшая математика; в логике – вначале рассудочная формальная логика, затем разумная, или рациональная диалектическая логика; в биологии – познание быстрее развивалось в части растений, чем животных; в медицине – анатомия, физиология, психология; в социологии – вначале базисное, материальное поле общества, затем надстроечное, идеологическое. 

Во всех этих случаях есть одна общая черта: развитие познания идет от абстрактного к конкретному, от простого к сложному, и к объективной истине ближе первое знание, чем второе. 

Можно сказать, что здесь имеет место своего рода некоторый закон познания.

По этому поводу «искусственный интеллект» (ИИ) высказался так:

Да, хотя движение познания исторически не всегда идёт ровно и линейно, о такой закономерности говорить можно; точнее, о закономерности опережающего познания абстрактно-простого и последующего конкретизирующего синтеза. В развитии познания объективная истина первоначально быстрее достигается в отношении тех сторон предмета, которые могут быть выделены как более простые, устойчивые, повторяющиеся, формализуемые и относительно независимые от сложной системы опосредствований. 

По мере углубления познания эти абстрактные определения не отбрасываются, а включаются в более конкретное знание, где они ограничиваются, уточняются и снимаются в системе более сложных связей. Поэтому развитие познания имеет тенденцию двигаться от абстрактно-простых определений к конкретно-сложной целостности предмета. При этом важно различить два смысла «абстрактного». Первый — абстрактное как бедное, неполное, одностороннее знание. В этом смысле оно ниже конкретного. Второй — абстрактное как выделение существенной, устойчивой, повторяющейся стороны предмета. В этом смысле оно является необходимым началом науки. 

Без него нельзя построить конкретное знание, потому что конкретное в теоретическом смысле — это не просто «живое многообразие», а единство многих определений.

Поэтому я бы сказал так: познание начинает с абстрактного не потому, что абстрактное более истинно чем конкретное, а потому, что оно доступнее для фиксации, проверки, формализации и повторения. Конкретное же требует соединения многих абстракций в целостность и потому достигается медленнее.

Ваши примеры в целом хорошо это подтверждают. В математике арифметика предшествует алгебре и высшей математике потому, что число как количественная определённость проще, чем функциональная зависимость, предел, бесконечность, пространство, структура. Чем выше математика, тем больше опосредствований между исходной абстракцией и конкретной системой отношений. В логике формальная рассудочная логика раньше получает строгое выражение, потому что фиксирует устойчивые формы тождества, различия, непротиворечия, следования. Диалектическая логика труднее, потому что она имеет дело не только с устойчивыми формами мысли, но и с переходами, противоречиями, развитием, снятием, то есть с самой подвижностью содержания. В биологии растения в известном смысле проще как объект познания, потому что в них слабее выражены поведение, нервная регуляция, индивидуальная психика, сложные формы взаимодействия со средой. Животное уже требует изучения движения, чувствительности, нервной системы, поведения. Человек как биосоциальное существо ещё сложнее. В медицине анатомия действительно познаётся раньше и легче, чем физиология, потому что строение легче фиксировать, чем функцию. Физиология сложнее анатомии, потому что имеет дело с процессом. Психология сложнее физиологии, потому что здесь добавляются субъективность, смысл, сознание, личность, социальные формы поведения. В обществознании материальные отношения производства легче схватить как базовую структуру, чем право, мораль, религию, идеологию, политику, потому что последние существуют как опосредствованные формы общественной жизни.

Но люди часто раньше осознают политические или религиозные формы, чем экономические основания. Поэтому исторически первым может быть не то, что глубже, а то, что ближе к непосредственному сознанию. Научно же более прочное объяснение часто идёт от базисных, материальных отношений к надстроечным формам.

Я бы предложил ещё более строгую формулу: Закономерность развития познания состоит в том, что мысль, выделяя в предмете наиболее простые, устойчивые и всеобщие определения, раньше достигает относительной объективной истины об этих абстрактных сторонах, чем о предмете как конкретной целостности; дальнейшее развитие знания совершается путём последовательного включения этих абстрактных истин в систему всё более сложных опосредствований, благодаря чему абстрактная истина превращается в конкретную истину.  

Иначе говоря, познание развивается от абстрактной истины о простых и устойчивых сторонах предмета к конкретной истине о предмете как системе взаимосвязанных и развивающихся определений.

Но это не механический закон очередности наук. Это именно логико-историческая тенденция. В реальной истории познания бывают скачки, возвраты, забегания вперёд, ложные обобщения, преждевременные синтезы. Однако в целом более абстрактные и формализуемые стороны предмета действительно познаются быстрее, чем конкретные целостности с большим числом внутренних и внешних опосредствований. Эту закономерность лучше назвать так: закон восхождения познания от абстрактно-простого к конкретно-сложному через последовательное опосредствование истины. Или, точнее: закон опережающего развития абстрактного знания и его последующей конкретизации в системе предмета. В философско-методологическом тексте можно говорить о законе-тенденции. То есть не о законе, который действует всегда, одинаково и без исключений, а закономерной тенденции развития познания, проявляющейся при сравнении разных уровней освоения предмета.

( Далее пошли уточнения: закон опережающего развития абстрактного знания о предмете по сравнению с его конкретным знанием. Смысл верный, но есть два слабых места. Первое: выражение «абстрактное знание о предмете» может быть понято так, будто абстрактное знание относится к одному предмету, а конкретное — к другому. Лучше подчеркнуть, что речь идёт о разных уровнях знания об одном и том же предмете. Второе: слово «опережающего» требует уточнения: опережает не по истинности вообще, а по скорости формирования, устойчивости, формализации и достижению относительной объективной истины ).

И предложена такая редакция названия закона: закон-тенденция опережающего формирования абстрактного знания о предмете по сравнению с формированием конкретного знания о нём. Или: закономерность опережающего развития абстрактно-простого знания о предмете по сравнению с конкретно-системным знанием о нём. Закономерность развития познания состоит в том, что знание о простых, устойчивых и абстрактно выделяемых сторонах предмета формируется быстрее и раньше, чем знание о нём как о конкретной системе взаимосвязанных определений.

ИИ: я бы выбрал именно это как основную формулу. Если же нужно назвать кратко, то лучше так: закономерность опережающего развития абстрактного знания по отношению к конкретному знанию предмета. Или: закон-тенденция опережающего развития абстрактного знания о предмете. Но я бы избегал слишком категоричного слова «закон» без добавки «тенденция», потому что в истории науки есть отклонения: иногда конкретные практические знания возникают раньше строгих абстракций; иногда эмпирическая целостность схватывается раньше её теоретического расчленения. Но как логика научного развития — от простого, устойчивого, формализуемого к сложному, опосредствованному и системному — эта мысль вполне обоснована.

Затем автором был задан ИИ такой "провокационный" вопрос: А если соотнести это с законом опережающего развития средств производства группы А в сравнении с группой Б?

Ответ ИИ был таков.

Да, это соотношение плодотворное. Более того, оно позволяет уточнить вашу формулу. У Ленина речь идёт о том, что в капиталистическом развитии рост производства средств производства обгоняет рост производства предметов потребления; в марксовой терминологии это соотношение I и II подразделений общественного производства, а в советской хозяйственной терминологии позднее — группы «А» и «Б». В «Развитии капитализма в России» Ленин прямо формулирует: рост средств производства обгоняет рост предметов потребления.

Если перенести эту логику в сферу познания, то абстрактное знание можно рассматривать не просто как «первичное знание о предмете», а как средство производства дальнейшего знания. Тогда аналогия становится глубже.

В экономике: средства производства развиваются быстрее, потому что без них невозможно расширенное производство предметов потребления. В познании: абстрактные понятия, категории, методы, логические формы, математические модели, классификации, схемы, языки описания развиваются раньше и быстрее, потому что без них невозможно расширенное производство конкретного знания о сложном предмете.

Поэтому вашу формулу можно усилить: закон-тенденция опережающего развития средств познания по сравнению с конкретным знанием предмета. А если сохранить акцент именно на абстрактном знании:  закон-тенденция опережающего развития абстрактного знания как средства производства конкретного знания о предмете. Это, на мой взгляд, точнее, чем просто: «закон опережающего развития абстрактного знания о предмете по сравнению с его конкретным знанием». Почему? Потому что абстрактное знание здесь выступает не только как менее развитая ступень знания, но и как орудие дальнейшего познания.

Арифметика, формальная логика, анатомия, классификация растений, элементарные экономические категории — это не просто ранние формы знания. Это средства, через которые затем производится более сложное знание: алгебра, диалектическая логика, физиология, психология, теория общества, теория права. Тогда получается такая параллель: группа А в производстве — производство средств производства; абстрактное знание в познании - производство средств познания; группа Б в производстве — производство предметов потребления; конкретное знание в познании – производство содержательно насыщенной истины о предмете как целостности. Но аналогия не должна быть механической. В экономике средства производства и предметы потребления относительно разделены как разные подразделения общественного производства. В познании абстрактное и конкретное знание не являются двумя внешне раздельными «отраслями».

Абстрактное знание входит внутрь конкретного знания как его снятый и сохранённый момент.

Поэтому наиболее строгая формула могла бы быть такой: В развитии познания действует закономерность преимущественного развития абстрактно-теоретических средств познания, благодаря которым становится возможным последующее формирование конкретного знания о предмете как системе взаимосвязанных определений. Или: закономерность опережающего развития средств познания как условия конкретного знания.

Это уже ближе к ленинской логике: не просто «абстрактное раньше конкретного», а средства производства знания развиваются преимущественно по отношению к готовому конкретному знанию.

Автор: Мне не нравится слово «преимущественно». Может быть, "раньше" или "быстрее"? 

ИИ: Да, «преимущественно» здесь неудачно. Оно двусмысленно: может означать «главным образом», «в большей степени», «приоритетно», но не обязательно передаёт именно временно-логическое опережение. Лучше выбирать между «раньше» и «быстрее», но они тоже не тождественны. «Раньше» фиксирует историко-логическую последовательность: сначала формируются средства познания, затем на их основе — конкретное знание. «Быстрее» фиксирует темп: абстрактные средства познания развиваются с меньшим числом опосредствований и потому быстрее достигают относительной определённости.

В вашей мысли, по-моему, нужны оба момента: раньше и быстрее. Поэтому наиболее точная формула могла бы быть такой: средства производства знания формируются раньше и развиваются быстрее, чем готовое конкретное знание о предмете. Но слово «готовое» тоже немного опасно: конкретное знание никогда не бывает окончательно готовым. Лучше сказать: средства производства знания формируются раньше и развиваются быстрее, чем конкретное знание о предмете как целостности. Или строже: абстрактно-теоретические средства производства знания формируются раньше и развиваются быстрее, чем конкретно-системное знание о предмете.

Если нужна формула закона/закономерности, я бы предложил так:

Закон-тенденция опережающего формирования средств производства знания состоит в том, что абстрактно-теоретические средства познания предмета формируются раньше и развиваются быстрее, чем конкретно-системное знание о нём.

Вот такой диалог. Теперь стало ясно, что без обращения к этому закону познания говорить о каких-то «пробелах» в марксизме, определяющих его слабость, по меньшей мере нескромно. 

* * *

2. О «ребячьей» слабости марксистского учения.

Если говорят о слабости кого-то или чего-то, то всегда смотрят на нее с определенной точки зрения, в определенном контексте. К примеру, слабые знания ученика определяются с точки зрения заданной нормы школьного знания. О слабости спортсмена (бегуна, прыгуна и т.д.) речь идет обычно с точки зрения уровня его результатов. Слабый и сильный человек тоже бывает не вообще, а в каком-либо отношении (волевом, физическом, умственном, профессиональном и проч.), в сопоставлении с сильными в том же отношении.      

Если говорить о марксизме в контексте отмеченного закона развития познания, его сильная сторона – разработка материалистической диалектики как универсального метода познания, открытие наиболее важных законов общественного развития, создание общей теории политэкономии капитализма. По сути, марксизм – это фундамент величественного здания обществознания, которое человечеству еще предстоит построить. Устойчивость этого здания зависит от основательности его фундамента. В нем – его сила.  

Естественным продолжением этой силы является слабость марксизма. Почему «естественным»? – Потому что познание человечество осуществляет через длинный ряд поколений и многие тысячи и тысячи умов. Никакой гений не в состоянии познать объективную истину общественного развития, в том числе не под силу это марксизму. Он был в состоянии заложить тот фундамент, о котором сказано выше, но он естественно был не в состоянии возвести все здание обществознания, условно говоря, его «стены», «крышу» и т.д.

А к этим последним элементам конструкции относятся, между прочим, такие «блоки» общественной науки, как теория власти и теория социального управления, теория политики, теория права и теория государства, не говоря уже о надстроечных вещах более высокого уровня, в частности, о теории общественного сознания.    

Конечно, отдельные из названных элементов марксизмом разработаны более-менее основательно, как, к примеру, теория происхождения государства. Но с позиций будущего развития последователи марксизма не смогли успешно воспользоваться трудами его классиков, что оказалось одним из решающих условий отступления с позиций социализма в практике коммунистического движения, о чем уже шла речь выше. Для нас особенно показательным есть состояние науки о праве, которая до сих пор так и не выработала убедительной марксистской общей теории права.

И хотя усилиями многих сторонников марксизма в последующем были развиты некоторые стороны этого учения, в особенности, в области политики и теории социалистической революции, а в советской философской науке еще и методологические вопросы диалектического и исторического материализма, тем не менее этого оказалось мало для решения практических проблем дня сегодняшнего с позиций научной теории марксизма.

В этом заключается естественная слабость марксизма, которую можно определить как «ребячью» слабость, сравнимую со слабостью подростка по отношению к силе взрослого человека. Это – не органический недостаток в самом содержании учения, не его ущербность, а его пока еще подростковое состояние (в отличие от ленинского определения недостатка, названного более ста лет назад «детской болезнью левизны» в коммунизме).

* * *

3. Научен ли научный коммунизм?

Таким вот «оригинальным» вопросом задался автор монографии, названной «Философия и мировой кризис» (название впечатляющее…). Отвечая на свой вопрос, А.М. Воин заявляет, в частности следующее.  

Герберт Уэллс сказал однажды: «Капитал» дремуч, как борода Карла Маркса. Когда-нибудь я вооружусь ножницами и остригу его». Он так и не собрался этого сделать и, хотя с тех пор против марксизма написаны горы бумаги, соизмеримые разве что с еще большими, исписанными в его пользу, именно так, как задумывал это Г. Уэллс, эта операция не была проделана и я решил взять на себя эту задачу. Прежде всего, уточню, в чем она в данном случае состоит. 

Речь здесь пойдет не о том, прав или неправ Маркс в своем учении, точнее, в чем он прав, а в чем ошибался. Нет сомнения, что в чем-то он был прав, а в чем-то ошибался, поскольку не может же быть, чтобы человек, написавший столь всеобъемлющую философию, был во всем прав или, наоборот, во всем ошибался, тем более, что в обширном наследии Маркса есть немало утверждений, противоречащих одно другому, так что логично ожидать, что одно из них будет истинным, а другое ложным. 

Выяснению вопроса, в чем Маркс прав, а в чем нет, посвящено много работ и разных. Я же попытаюсь ответить на вопрос, в какой степени все, что сделал К. Маркс, можно считать наукой. Это не совсем то же самое, что выяснять, в чем он прав, поскольку оказаться правой может и гадалка на кофейной гуще. Но у гадалки нет того авторитета, что у науки. 

Почему сегодня это все еще важно? Выяснение вопроса, прав Маркс или не прав, было важно во времена Герберта Уэллса, когда решалось: принимать марксизм или нет. Не менее, а может даже более, это было важно во времена Советского Союза, когда решалось: терпеть 75 этот строй дальше или нет. Ну, еще первые 10 лет после развала Союза, когда существовала опасность реставрации социализма в России и в Украине, это имело большое практическое значение. Сегодня – это все более вопрос академический, тоже интересный, но... 

Гораздо более судьбоносен сегодня для человечества вопрос о научности не именно марксизма, а любой теории, продаваемой обществу, как научная. Особенно это касается гуманитарных теорий, использующих для своего утверждения в обществе авторитет научности естественных наук, перенося его на себя незаконно, а зачастую и сознательно нечестно. Это очень выгодно – «мазаться» под настоящую науку, выгодно тем, кто это делает. Это поднимает их авторитет и тем самым – материальное положение. Но это очень плохо для общества, когда оно в качестве науки с высокой надежностью ее выводов принимает имитацию науки, и убеждается в этом, только хорошо получив по голове. 

История воплощения в жизнь марксизма – тому лучший пример. Сегодня есть еще много гуманитарных теорий, далеких от настоящей науки, но успешно продающих себя за таковую. Даже современные шарлатанские религиозные культы, вроде церкви Сциентологии, основанной писателем фантастом Роном Хаббардом, который для того лишь основал этот культ, чтобы заработать больше денег, так как ему мало платили как писателю, процветают и дурят голову сотням тысяч и миллионам наивных людей, прикрываясь авторитетом науки. Пасутся на этой ниве и всевозможные паранауки. Вновь заявляет претензии на научность астрология. Но все это – цветочки, по сравнению со всевозможными психоаналитическими теориями и психотерапиями, начиная с фрейдизма и тяжело сказать чем кончая, так как все новые и новые создаются чуть ли не каждый день. Последние на моем слуху – это 76 «гештальт-терапия», психодрама» и «символдрама». Все они с успехом облегчают наивным людям карманы. Дуракам может туда и дорога, но переводят эти «науки» ум за разум всему западному обществу.

И хотя последствия этого пока не проявились столь драматично, как от марксизма, но все еще впереди. Все это вносит существенную лепту в глобальный кризис человечества. Именно поэтому сегодня столь важно разобраться в степени научности гуманитарных и общественных теорий».

Вот такой «привет» от кандидата физико-математических наук ученым-обществоведам…

+ + + 

На это "приветствие" мы решили ответить в соавторстве с ИИ, сформировав такой текст. 

Автор начинает с вопроса: «научен ли научный коммунизм?» — и уже этим обнаруживает первую трудность своего предприятия: он не знает, о чем именно собирается рассуждать. Между тем всякая критика, желающая быть научной, начинается не с эффектной цитаты, не с остроумия насчет бороды Маркса и не с угрозы «остричь» чужое учение, а с определения предмета критики. 

Что такое «научный коммунизм» в данном случае? Учение Маркса? Марксизм вообще? Теория социализма? Советская учебная дисциплина? Политическая идеология КПСС? Система пропагандистских положений, преподававшихся в вузах и партийной учебе? Автор этого не выясняет. Он выходит на бой с понятием, которое сам предварительно не определил. Поэтому вся последующая критика приобретает странный характер: удары наносятся широко, но неизвестно по чему. 

Классики марксизма не утверждали, что существует особая самостоятельная наука под названием «научный коммунизм» в том виде, в каком эта формула позднее была закреплена в советской системе образования. У Энгельса речь шла о развитии социализма от утопии к науке, то есть о превращении социалистического учения из системы благих пожеланий и идеальных проектов в теоретическое объяснение действительных общественных противоречий, прежде всего противоречий капиталистического способа производства. Это совсем иной вопрос, чем вопрос о том, является ли «научный коммунизм» как советская учебная дисциплина наукой. 

В СССР «научный коммунизм» действительно существовал как учебная дисциплина — наряду с историей КПСС, марксистско-ленинской философией и политической экономией. Но учебная дисциплина и наука — не одно и то же. Учебная дисциплина может излагать научные знания, может излагать идеологию, может соединять элементы науки, доктрины и политического воспитания. Поэтому прежде чем рассуждать о ее научности, надо было бы отличить научное содержание марксистской социальной теории от ее догматизированного, идеологического и учебно-пропагандистского оформления. Автор же этого не делает. Он берет позднесоветскую дисциплинарную вывеску и через нее судит то о Марксе, то о марксизме, то обо всех гуманитарных науках сразу. 

Такой способ рассуждения сам по себе не имеет отношения к науке. Это не критика понятия, а критика словесного пугала. Сначала из разных исторических и теоретических явлений составляется один нерасчлененный ком — Маркс, марксизм, советская власть, научный коммунизм, гуманитарные науки, психотерапия, саентология, астрология. Затем этот ком объявляется примером опасного псевдонаучного соблазна. После этого автор с удовлетворением наносит по нему удар, полагая, что тем самым совершил методологический подвиг. 

Но методологический подвиг здесь отсутствует. Есть лишь обычная для дилетанта уверенность в том, что если он является кандидатом физико-математических наук, то этого достаточно для суда над общественной теорией. Между тем общественная наука не становится ненаукой или псевдонаукой оттого, что ее предмет не поддается обращению с ним по образцу лабораторной физики. 

Социальные отношения, классы, формы собственности, государство, право, идеология, производство и распределение не являются математическими телами, но это не означает, что они не могут быть предметом научного анализа. Вместо анализа он предлагает читателю публицистическое шествие по ярмарке псевдонаук. Здесь и астрология, и саентология, и психотерапия, и какие-то модные гуманитарные теории, и все это должно, по-видимому, бросить тень на Маркса. Но подобная композиция доказывает не ненаучность марксизма, а слабость критика. 

Автор "глубокомысленно" заявляет, что Маркс "был в чем-то прав, а в чем-то ошибался" (прямо открытие научного мужа, достойное первого попавшегося школьника...), но его интересует не то, прав Маркс или неправ, а то, является ли сделанное Марксом наукой. Но это противопоставление мнимое. Научность теории нельзя определить, не анализируя ее понятий, доказательств, связи с фактами, объяснительной силы, внутренней логики и возможности критической проверки. Иначе разговор о научности превращается в разговор о репутации. 

По словам Воина, гадалка может случайно угадать. Но угадывает-то она нечто реальное. А наша «критическая гадалка» с ученой степенью даже не догадывается, о чем она гадает… Но при этом выдает этот свой «продукт ума» за критическую оценку общественных наук по одному ему известному критерию «научности», обвиняя других обществоведов ни много ни мало в шарлатанстве, объявляя обществознание ненаучным. По его логике, химию также следует исключить из разряда наук уже потому, что в свое время много развелось алхимиков… 

Итак, наш Воин взялся «остричь» Маркса, но начал с того, что не отличил бороду от головы: разоблачая псевдонаучность «научного коммунизма», он сам не составил себе понятия ни о науке, ни о коммунизме, ни даже о том «научном коммунизме», который осуждает. Он как бы хотел выступить против догматизма, но построил своё собственное рассуждение догматически: все гуманитарное подозрительно, все марксистское опасно, все не похожее на физику сомнительно. Такая критика не преодолевает утверждавшуюся советскую догму, а лишь переворачивает ее знак. 

Вместо того, чтобы показать, где социализм у Маркса действительно представлял научную теорию общественного развития, где начиналась философско-историческая гипотеза, а где кое-что из этого было позже догматизировано, автор отделался несколькими «разоблачительными», но пустыми по содержанию фразами. 

Увы, лавры давно забытого критика марксизма небезызвестного Е. Дюринга уже более чем полтора столетия не дают покоя новым и новым дилетантам. Не будучи в состоянии понять различие между наукой и идеологией (о нем шла речь в ряде публикаций сайта: см. «Идеология: к старой дискуссии», и др.), малосведущие в гуманитарных науках авторы всё еще пытаются учить обществоведов, ругая марксизм. При этом ни один из них не предложил собственного научного исследования пусть даже «узкого» предмета (которое хотя бы отдаленно напоминало метод «Капитала»), но при этом претендуя на роль высшего судьи марксистского учения. Поневоле приходит на ум сравнение в духе известной эзоповой басни о лисе и недосягаемом для ее зубов винограде, который поэтому оказался для нее "зеленым"…

* * *    

4. Сквозь тернии к звездам.

Изречение «сквозь тернии к звездам» (лат. Per aspera ad astra) приписывают римскому философу-стоику, поэту и государственному деятелю Сенеке. Она означает, что путь к великим целям и успеху всегда лежит через преодоление трудностей.

Маркс использовал латинское выражение «per aspera ad astra» в 1842 г. в одной из своих статей, в которой он иронизировал над реакционной прессой, писавшей о политике так, чтобы отвратить от нее читателей. В сатирическом ключе он перевел эту фразу «через политику к устрицам», подчеркивая таким образом, что истинной «звездой» и мотивом для такой журналистики является финансовая выгода и сытая жизнь (устрицы), а не просвещение общества.

У самого Маркса любимым девизом (кредо) был принцип критической философии: «Подвергай всё сомнению» (лат. De omnibus dubitandum). А так как Маркс был несомненно блестящим диалектиком, то для него собственное учение об обществе также включалось в это «всё». Он сам, как никто другой, критически принимал каждую написанную им строчку; поэтому так трудно критикам марксизма найти слабости в этом его величественном учении.

Иное дело, если речь идет о вещах, которых мысль классиков марксизма не коснулась. Поверхностные критики спешат выдать эту «ребячью болезнь» научного социализма за слабость марксизма, чтобы на этом основании просто отбросить его как неубедительную или даже ошибочную доктрину; вместо того, чтобы, как поступили сами классики марксизма в отношении учения Гегеля, взяв из него рациональное зерно диалектики и «материализовав» его так, чтобы подарить человечеству универсальный научный метод – материалистическую диалектику. Этот метод сам Маркс применил к научному исследованию им капиталистического способа производства, и убедился в том, что найденный им метод работает вполне надежно.

После этого задача его критических последователей стала иной, а именно: правильно применять указанный метод при исследовании «белых пятен» обществознания, тех предметов познания, до которых не дошла в свое время и не могла объективно добраться марксистская критическая мысль.

Увы, многие сторонники марксизма эту свою задачу поняли весьма упрощенно, к месту и не к месту вставляя цитаты Маркса и Энгельса в своих исследованиях государства, власти, политики, права и проч., короче говоря, всех тех вопросов, которые перед наукой ставила практика социальной революции и социалистического строительства. Исключением в этом ряду оказался только ленинизм, но и он, в сочетании с марксизмом, как марксизм-ленинизм в итоге оказался основательно догматизированным.

Как выяснилось, прокладывать путь сквозь тернии к звездам, путь от незнания к знанию, от заблуждений к истинам в самых различных областях жизни достаточно трудно. И очередной затянувшийся кризис в общественных науках тому бесспорное очевидное подтверждение.

Завершая эти наши заметки к размышлению, пожалуй, лучше всего напомнить об одной из прежних публикаций сайта (см. «О теории социализма: нужна ли она и какая?»). 

В ней в том числе можно найти дополнительные ответы для более отчетливого представления о силе и слабости марксизма.