Одна из публикаций сайта была посвящена проблеме использования ИИ в научных исследованиях (см.: «Искусственный интеллект (ИИ) или (?)…»). В ней шла речь о решении научной бюрократии контролировать использование диссертантами в их работе над темой помощи "искусственного интеллекта"
Тогда был сделан (при помощи ИИ) вывод о том, что существующие в мире подходы к реализации этой бюрократической идеи страдают одной и той же методологической ошибкой: они пытаются регулировать инструмент вместо результата научной деятельности. ИИ лишь обнажил старую проблему кризиса критериев научной самостоятельности, а не создал новую проблему. Потому любые попытки «запретить ИИ» – это только внешняя реакция на внутреннюю слабость научных институтов.
К этому мы от себя прибавили, что прежде чем отвечать новыми «реформами» на новые технологии, научной бюрократии следует навести порядок в старых подходах к организации научной деятельности и в контроле за аттестацией научных кадров, о чем шла речь в наших других публикациях.
В этом материале мы продолжим обсуждение проблемы контроля за использованием ИИ в диссертационных исследованиях, конкретизируя и развивая прежнюю аргументацию.
--------
1. О чем разговор?
Наш разговор – о правовом регулировании использования ИИ в научной работе диссертантов и об официальной оценке этой работы бюрократическим аппаратом государства. Попробуем разобраться, с чего бы это чиновники МОН в последние годы так активно занялись законодательной регламентацией научно-творческого процесса.
Начнем с новоиспеченного Закона Украины «Про академічну доброчесність», вступившего в силу 1 февраля 2026 г. Прежде всего, установим, что означает слово «доброчесність». Это «висока моральність, чесність, порядність і прагнення робити добро. Це якість людини, яка у своїй поведінці неухильно дотримується моральних принципів, етичних норм і діє справедливо як щодо інших людей, так і в суспільному житті загалом. Сьогодні це поняття також активно використовується в контексті державного управління, бізнесу та антикорупційної діяльності (наприклад, академічна доброчесність або доброчесність чиновників).
В переводе говорят о добропорядочности или честности — когда речь идет об общественной морали, профессиональных стандартах и соблюдении правил (например: «Академическая добропорядочность / честность» («Академічна доброчесність»); «Проверка на добропорядочность» («Перевірка на доброчесність»).
Уже здесь возникает вопрос: какова в этом роль юридических норм? Ведь за несоблюдение, скажем, религиозных норм или партийных правил юридическая ответственность не наступает… Так почему она должна наступать за несоблюдение моральных норм? А главное, какая это должна быть ответственность?
Юридическое право не регулирует моральные качества человека как свойства его личности; оно может юридически регулировать только его поведение, в котором эти качества проявляются так или иначе, устанавливать основанные на моральных ценностях требования к некоторым видам деятельности и придавать юридическое значение нравственно значимому поведению, которое объективно определяемо.
Моральное качество может быть ценностным основанием юридической нормы, но не должно становиться непосредственным объектом юридического регулирования. Такое понимание важно для определения качества современного законодательства, в котором встречаются требования вроде «добропорядочности», «этичности» и т.д., но последние не превращаются в достаточно четкие юридические критерии поведения, а государство при этом получает право юридически оценивать «моральную личность» человека.
+ + +
Что мы видим в упомянутом законе про «академічну доброчесність»? Во-первых, часть 4 ст. 8 Закона: «У разі використання в академічному творі об’єкта, згенерованого штучним інтелектом, автор повинен повідомити про це в такому творі із зазначенням методики генерування та/або посилання на відповідну комп’ютерну програму чи її опис згідно з вимогами щодо оформлення та/або оприлюднення відповідних академічних творів, визначених відповідним суб’єктом академічної діяльності». (В случае использования в академическом произведении объекта, сгенерированного искусственным интеллектом, автор обязан сообщить об этом в таком произведении с указанием методики генерирования и/или ссылки на соответствующую компьютерную программу либо её описание в соответствии с требованиями к оформлению и/или обнародованию соответствующих академических произведений, установленными соответствующим субъектом академической деятельности).
Далее, ст.18 к нарушениям академической доброчестности относит «недоброчесне використання результатів, згенерованих штучним інтелектом» (недобропорядочное, нечестное использование результатов, сгенерированных ИИ). В ст.29 раскрывается содержание этого нарушения: «Недоброчесне використання результатів, згенерованих штучним інтелектом, — це оприлюднення текстів, зображень, моделей, даних, інших результатів, згенерованих штучним інтелектом, як результатів власної академічної діяльності, якщо цей факт не зазначено в академічному творі чи супровідних матеріалах до нього» (Под недобросовестным использованием результатов, сгенерированных ИИ, закон понимает обнародование текстов, изображений, моделей, данных, иных результатов, сгенерированных ИИ, в качестве результатов собственной академической деятельности, если данный факт не указан в академическом произведении или сопроводительных материалах к нему).
За это прегрешение «до особи застосовуються санкції, визначені внутрішніми актами, умовами конкурсу, якщо інше не встановлено законом». А в ст.16 читаем: «Кожний академічний твір, на підставі чи з урахуванням якого здійснюється присудження наукового (освітньо-творчого) ступеня, ступеня вищої освіти, має бути перевірений на предмет наявності ознак порушення академічної доброчесності» (Каждое академическое произведение, на основании или с учётом которого осуществляется присуждение научной (образовательно-творческой) степени или степени высшего образования, должно быть проверено на наличие признаков нарушения академической добросовестности). Выявление этого нарушения является основанием для отказа в присуждении соответствующей ученой степени.
Следовательно, из закона не вытекает конкретно, что сам по себе факт использования ИИ при написании диссертации является нарушением. Напротив, в ст. 29 сказано, что нарушением есть выдача сгенерированного ИИ результата за результат собственной академической деятельности без сообщения при этом об использовании ИИ.
Тут уже есть вопросы. Если диссертант обязан сообщать об использовании ИИ, значит без его личного сообщения выявить факт использования им ИИ нереально? А если это реально, то зачем такое обязывание, и как тогда быть со ст.63 Конституции, где прямо записано: «Особа не несе відповідальності за відмову давати показання або пояснення щодо себе, членів сім’ї чи близьких родичів»?
Конечно, в законодательстве существуют обязанности декларирования сведений о доходах и т.д., тем не менее часть этих сведений государство способно установить самостоятельно. Но если отсутствие сообщения уже рассматривается как предполагаемое нарушение академической добросовестности и начинается проверка, нельзя превращать первоначальную обязанность прозрачности в обязанность лица признаться в совершённом нарушении.
Таким образом, законодатель одновременно говорит: академическое произведение должно быть проверено на признаки нарушения добросовестности, и при этом одним из ключевых юридических фактов делает сообщение самого автора об использовании ИИ. Тогда необходимо ответить, какими объективными средствами проверяющий орган устанавливает отсутствие такого сообщения и сам факт использования ИИ.
Если надёжной методики установления второго факта нет, возникает проблема доказуемости состава нарушения. Закон не может работать по схеме: «использовал ИИ + не сообщил = недобросовестное использование», а затем фактически ожидать, что первый элемент состава будет доказан признанием самого автора. Для привлечения к ответственности оба юридически значимых факта подлежат установлению надлежащими доказательствами вне обязанности диссертанта свидетельствовать против себя.
Обязанность раскрытия информации при представлении академического произведения не должна превращаться в обязанность лица признавать совершение нарушения академической добросовестности.
Кто, чем и по какому стандарту должен доказать использование ИИ, если автор имеет конституционное право не давать самоизобличающих объяснений – вот вопрос, который обязан был решить законодатель, чтобы не ставить под сомнение конституционность своего акта, в данном случае указанного закона.
* * *
2. Ищи то, не зная что...
Попробуем обозначить проблему, волнующую научную бюрократию и, с ее подачи, законодателя. По-видимому, авторы данного закона в условиях все более широкого использования возможностей ИИ в подготовке диссертаций захотели как-то нормативно определить такой критерий оценки квалификационной научной работы, каковым является ее выполнение автором лично и самостоятельно. Но поскольку проверить этот показатель достоверно в сегодняшних условиях еще не позволяют новые технологии, то этой проблемой решили «осчастливить» самого диссертанта через установление требования к его «академической доброчесности» в процессе представления к защите своей работы. А по факту – предложив ему стать той «унтер-офицерской вдовой, которая сама себя высекла»…
Отныне соискатель ученой степени, оглядываясь на ст.29 Закона, вынужден при использовании им ИИ сообщить, в какой степени он выдал сгенерированный ИИ результат в работе за свой собственный. В противном случае придется иметь дело с обвинением его в «недоброчесности». Вот так незамысловато разобрались с проблемой ушлые бюрократы.
Что сделал законодатель? – Он просто-напросто извратил суть проблемы: вопрос об использовании искусственного интеллекта в научной работе должен ставиться не как вопрос о том, «использовался ли ИИ», а как вопрос о том, кто осуществлял научное мышление: кто поставил проблему, сформулировал исходные положения, оценивал предлагаемые решения, принимал или отвергал аргументы и несёт ответственность за конечный результат.
Тогда понятен критерий оценки. Если, к примеру, автор попросил ИИ: напиши мне статью на такую-то тему, получил готовый текст и выдал полученный текст за своё исследование – его интеллект здесь участвует минимально.
Этот критерий годен для отношения учителя с учениками в образовательном процессе. По сути, ученик здесь поступает так, как поступали отдельные ученики еще до появления ИИ: он просто списал текст со шпаргалки или учебника и представил учителю этот текст как свою работу. Но он хотя бы заглянул в этот самый учебник, тогда как при ИИ не требуется и этого, достаточно иметь доступ к нему.
Конечно, подобно такому школьнику может поступить и диссертант. Но если он ограничится тем, что предложит ИИ написать диссертацию на такую-то тему, то очень рискует получить "сгенерированный" результат, весьма далекий от нового слова в науке.
Однако тогда и проблемы с использованием ИИ не возникает: кафедра или отдел института просто не рекомендуют такую «диссертацию» к защите по критерию отсутствия в ней научной новизны, независимо от того, кто «сгенерировал» данный текст. То есть, сработает четкий давно установленный критерий оценки квалификационной работы – ее научная новизна…
Уж не посчитал ли законодатель, что ИИ способен создавать новый научный продукт? В таком случае надо было, прежде чем принимать закон, проконсультироваться со специалистами в этой области...
+ + +
Итак, возвратимся к вопросу о существе искажения законодателем проблемы использования ИИ в научном исследовании. Если такое использование законом не запрещено, значит оно вполне допустимо. Ибо здесь действует принцип: «всё, что не запрещено законом, делать разрешается». В таком случае остается определить, какими пределами ограничивается это допустимое использование ИИ.
А для этого надо выяснить, как соотносится авторское мышление с функциями ИИ в научной работе. Если автор определил вопросы, на которые он ищет ответы, многократно корректировал ответы ИИ, отвергал ошибочные ходы, вводил новые исходные положения, проверял источники и в итоге использовал диалог с ИИ для построения собственной аргументации, то в этом случае ИИ выполнял функцию интеллектуального инструмента.
Потому норма закона, которой использование ИИ запрещается или положение о том, что текст, созданный с использованием ИИ, не является самостоятельной научной работой, есть примитивным по своей сути, так как содержательный анализ фактической интеллектуальной деятельности диссертанта подменяет формальным признаком применённой им технологии.
В таком случае изобретателям закона об "академической доброчесности" достаточно было поставить такой вопрос: «Если диссертант обязан самостоятельно мыслить, почему помощь профессора считается научным руководством, помощь редактора — редактированием, помощь библиотекаря — информационным обеспечением, использование поисковой системы — поиском информации, а интеллектуальный диалог автора с ИИ-программой оказывается вдруг подменой самостоятельного мышления?»
А поставив такой вопрос, понять, что дело не в происхождении подсказки - от научного ли руководителя или же от ИИ-программы (которой этот самый профессор для такой подсказки сам и воспользовался), а в наличии или отсутствии интеллектуальной самостоятельности автора при создании конечного результата. ИИ не делает автора его «дублером», а только позволяет ему как в зеркале увидеть то в его авторской позиции, чего он сам без такого отражения не увидел.
Далее. Умные люди знают, что верно поставленный вопрос уже содержит в себе половину ответа. В работе автора с ИИ исходная информация задается самим автором: он определяет предмет, ставит проблему, задаёт исходные посылки, выбирает понятийный аппарат и уже тем очерчивает пространство допустимого ответа. Особенно это заметно в теоретической науке. На вопрос: «что говорит законодательство?» ИИ еще может относительно самостоятельно собрать сведения. Но если вопрос звучит: «не является ли такое законодательное решение следствием смешения правовой формы с содержанием общественного отношения?», то сама научная проблема уже сформулирована автором. То есть, значительная часть будущего ответа ИИ уже заключена самой постановкой вопроса.
А затем последующее принятие, уточнение или отклонение ответа добавляет автору кроме постановки задачи ещё одну важную интеллектуальную функцию — функцию научной оценки. ИИ может предложить свой вариант или несколько вариантов ответа на вопрос, но он не в состоянии определить, является ли этот ответ истинным в рамках позиции автора. Это решает уже сам автор.
Выходит, в диалоге с ИИ автор не просто имеет большую долю участия в работе над темой, у него принципиально иной интеллектуальный статус. Он задаёт цель исследования и критерий приемлемости результата. ИИ работает внутри поставленной задачи.
Поэтому их вклады нельзя упрощенно соотносить чисто арифметически.
При активном диалоге автора с ИИ дело обстоит еще интереснее. Если, к примеру, автор говорит: «Вы исходите из официальной классификации, а я её оспариваю» или «Этот аргумент противоречит тому, что мы установили выше», то ИИ перестаёт быть источником концепции и становится средством её развертывания.
ИИ не просто играет роль отражающего «зеркала», он есть некоторое «интеллектуальное зеркало с преобразованием»: возвращает автору его мысль в иных формулировках, выявляет возможные следствия, противоречия, альтернативные аргументы, иногда предлагает неожиданные комбинации уже заданных посылок.
И именно благодаря этому он полезен как участник диалога. Автор получает возможность увидеть собственную мысль как бы извне. И это уже существенно отличается от ситуации типа «ИИ сгенерировал научный текст вместо исследования автора».
+ + +
Вопрос: что научный бюрократ и законодатель заставляют искать диссертанта в его научном исследовании в связи с использованием ИИ автором работы? – Ответ как будто ясен: сгенерированный ИИ объект в научном тексте. Но ясность тут же оказывается, по выражению героя известного фильма, «одной из форм полного тумана». Что в данном случае понимать под «об’єктом, згенерованим штучним інтелектом»? Дефиницию понятия? Отдельные слова? Логическую конструкцию? Идею? А может быть, вообще ничего, поскольку конечный текст сформулировал человек?
Закон критерия для определения не указывает. Упомянутая статья 29 закона определяет нарушение через: «оприлюднення … результатів, згенерованих штучним інтелектом, як результатів власної академічної діяльності». Но «результат собственной академической деятельности» - не то же самое, что результат, набранный или первоначально сформулированный автором.
Научный результат может быть получен с использованием множества средств: статистической программы, базы данных, поисковой системы, переводчика, редактора, консультаций коллег, научного руководителя. В итоге конечный научный результат всё равно остаётся результатом деятельности исследователя, если именно он поставил проблему, осуществил оценку, сделал вывод и берет на себя интеллектуальную ответственность.
В законодательной же формулировке смешаны два разных вопроса: 1) кем или как технически сформулирован определённый фрагмент текста; 2) кому принадлежит научный результат как итог интеллектуальной деятельности.
Наш вопрос совсем не праздный, так как в 2026 году появились и подзаконные акты с ещё более ужесточенным требованием. Так, постановление КМУ от 5.02.2026 № 164 предусматривает для проектов экспериментального конкурса положение: «Застосовування технологій штучного інтелекту для генерування контенту в аплікаційних, звітних та/або експертних документах … є порушенням академічної доброчесності», кроме случаев, когда сам проект предусматривает применение ИИ. А если ИИ используется «як допоміжний інструмент», требуется указывать цель его применения, инструмент и даже «дослівний запит (промпт)», который должен позволить «однозначно встановити відсутність порушень академічної доброчесності».
Или в Положении, утверждённом приказом от 30 июня 2025 г. № 947, применение ИИ в качестве «генератора контенту» признаётся нарушением академической доброчестности, а при использовании ИИ в качестве вспомогательного инструмента требуется раскрыть цель, конкретный инструмент и дословный запрос.
При этом законодатель не указывает критерия, как оценивать сложный многократный диалог исследователя с ИИ. Значит, если диссертант задаёт научному руководителю вопрос, получает от него формулировку, спорит с ним и после этого использует найденное решение, никто не требует приложить к диссертации стенограмму разговора с руководителем. А если тот же интеллектуальный процесс происходит с ИИ, подзаконный акт требует сообщить даже «дословный промпт» (запрос).
По существу, бюрократия пытается установить академическое авторство по внешнему техническому признаку - применению определённого инструмента, вместо определения того, кто осуществил интеллектуальную научную работу. Но проверка диссертации, предусмотренная ст. 16 закона, - это проверка на признаки нарушения академической доброчестности, хотя законом не установлено какого-либо достоверного технического «детектора ИИ», который позволял бы доказать, что тот или иной текст создан конкретным ИИ.
По-видимому, юридическое значение должен иметь не процент участия ИИ, выданный программой-детектором, а установленный по четкой процедуре факт нарушения. Ибо в законе закреплена презумпция академической доброчестности: автор считается нарушившим её лишь после фиксации факта нарушения по процедуре, специально установленной для этого.
Таким образом, законодатели заложили еще и противоречие между требованием «проверять» и отсутствием надёжного критерия проверки «об’єкта, згенерованого штучним інтелектом», то есть проверки "содержания генерации" ИИ.
А разрешать это противоречие, выискивая в своей диссертационной работе «то, не зная что», должны почему-то диссертанты…
* * *
3. Что проверяем и за что отвечаем?
Если законодатель с подачи научной бюрократии решили как-то не допускать случаев представления диссертантами сгенерированного ИИ текста работы за самостоятельное исследование (очевидно, именно об этом речь идет в упомянутом законе об академической добросовестности), то и их цель, и выбранное ими средство являются бессмысленной выдумкой, не выдерживающей критики.
Почему? Потому что и до появления ИИ существовали и гораздо более очевидные формы несамостоятельности авторов диссертаций: текст за них мог написать научный руководитель, консультант, коллега, нанятый автор; диссертант мог получить готовую концепцию, выводы, даже целую работу.
В этих случаях использование результата чужой умственной работы (например, научного руководителя) диссертант тоже мог выдавать за свой собственный труд и свой результат. Однако законодатель не создавал при этом отдельного режима контроля за тем, кто именно помогал формулировать текст, какие вопросы решались на консультациях с научным руководителем и т.д., то есть не пытался выяснить однозначно, в какой степени самостоятельным был диссертант в своей работе.
Хотя в этих случаях «недоброчестность» могла оказаться гораздо большей по сравнению с использованием подсказок ИИ (использование чужого труда и инструмента, выдавая то и другое за свой собственный результат труда – это очень разные вещи).
На этом фоне специальное особое регулирование пользования ИИ выглядит - в контексте доброчестности - по меньшей мере не очень последовательным, если не сказать странным. Тем более, что, как было отмечено выше, выяснить объем интеллектуального вклада ИИ в работу автора статьи или диссертации является нереальной целью, раз этот вклад ИИ не может быть определен объективными средствами.
Можно, разумеется, установить факт использования ИИ диссертантом. Можно сохранить историю диалога, показать отдельные запросы. Но из этого ещё не следует возможность определить интеллектуальный вклад ИИ в конечный результат. Один короткий ответ ИИ может дать автору решающую идею. А десятки страниц диалога могут не дать ему ничего, кроме материала, который он полностью отверг. Поэтому количество запросов, объём сгенерированного текста и даже дословные запросы не указывают на величину вклада ИИ в исследование.
Получается, таким образом, что законодатель требует от диссертантов раскрывать нечто такое, значение чего сам не способен юридически определить.
Здесь уже сама постановка вопроса о том, кому принадлежит результат работы – автору или ИИ является надуманной, искусственной, поскольку этот вопрос уже давно решён узаконением института авторства: работа принадлежит тому и отвечает за нее тот, кто подписал и представил ее.
За диссертацию отвечает диссертант. За статью – её автор. За научный вывод – тот, кто этот вывод представил как свой собственный. Использование в работе, скажем, калькулятора, поисковой системы или возможностей ИИ не дает нового субъекта ответственности.
+ + +
Странное дело. Плагиат имел место задолго до появления ИИ, как и факты присвоения чужого интеллектуального труда и несамостоятельного выполнения работы диссертантами. ИИ всего лишь создал новое техническое средство, при помощи которого часть этих нарушений совершать стало легче.
Но если юридический состав нарушений остался тем же, какой смысл в таком случае создавать особенную процедуру правового контроля за одним из элементов прежнего состава правонарушения, то есть за использованием технического средства? Ведь в данном случае недобросовестным является не само по себе использование ИИ как средства, а поведение диссертанта, направленное на присвоение результата работы другого лица, или плагиат, то есть составляющее обман относительно самостоятельности работы автора.
Автор, получивший готовую диссертацию от другого человека, присвоил чужой труд, а выдав его за свой труд, еще и обманул научное сообщество. Человек, который с помощью ИИ сам поставил проблему, проверял аргументы, отвергал ответы, исправлял ошибки и сформулировал конечный вывод, чужого труда вообще не присваивает, поскольку ИИ не является субъектом авторского труда с юридической точки зрения .
Если научный руководитель подсказал диссертанту идею, формулировку или аргумент, законодатель не требует приложить стенограмму консультации. Если же аналогичную функцию выполнил ИИ по запросу автора, законодатель непонятно на каком основании обязывает автора раскрывать содержание его запроса к ИИ.
В самостоятельности выполнения научной работы здесь нет принципиального различия, но тем не менее законодатель одинаковую ситуацию почему-то решает нормировать по-разному.
Не иначе, научная бюрократия рассматривает ИИ в качестве своеобразного соавтора, или же «полуинструмента» и «полуавтора», что, конечно, есть недоразумением, каким-то подобием представления о кентаврах, русалках и т.п. Но право с подобными «двуобразными» существами не имеет дела: право либо признаёт за ИИ авторство и субъектность, а значит, самостоятельный интеллектуальный вклад в научный труд, либо нет.
В первом случае оно должно четко определить его правовой статус как субъекта, а во втором —рассматривать только лишь в качестве инструмента. Третьего быть не может.
Если ИИ — инструмент, то юридически значимым должен быть не факт его использования автором, а тот факт, совершил ли диссертант нарушение уже известных требований академической доброчестности.
А сейчас общество получило нечто совсем иное. Законодатель, не признавая за ИИ статуса субъекта научной деятельности и автора научного результата, тем не менее регулирует его применение так, как будто ИИ сам в состоянии создать самостоятельный интеллектуальный результат, конкурирующий с продуктом труда автора.
Но это возведенное в закон логическое противоречие делает правовое регулирование использования ИИ в научной работе по сути противоречащим обычному здравому смыслу.
И тогда встает вполне резонный вопрос: почему такое бессмыслие в законодательстве стало вообще возможным, где его корни?
* * *
4. Не в доброчестности дело…
Так почему же оказалось возможным столь бессмысленное законодательство для регулирования моральных устоев ученых? Ответ на этот вопрос напрашивается старый как этот мир: «Cui prodest?» (или в переводе с латыни «Кому это выгодно?». Буквально: «кому служит на пользу» или «кому во благо».
Ответить на заданный вопрос можно по-разному, в зависимости от того, кто и с какой точки зрения отвечает на него. У научной бюрократии свои резоны, у научного сообщества – свои.
Мы попробуем ответить с точки зрения интереса государства, а не научной бюрократии, якобы выступающей от имени государства. А для этого обратимся к упомянутой выше во вступлении к этому материалу прежней публикации об ИИ (см. «Искусственный интеллект (ИИ) или (?)…»).
Когда ученый-естественник рассматривает в микроскоп исследуемые им предметы или через телескоп далекие звезды, вопрос к его научной доброчестности из-за того, что он использовал в помощь своему естественному зрению еще и какие-то внешние усиливающие это зрение технические средства, ни у кого не возникает. А как только ученый-гуманитарий решает воспользоваться точно так же техническим средством для усиления его естественного интеллекта, научная бюрократия возбудилась по части академической доброчестности такого ученого. А ведь ИИ – это только лишь усилитель ума, увеличивающий умственную способность человека в оперировании возросшими многократно массами информации.
Выгодно ли это науке, государству и обществу? – Конечно, ибо повышает в разы производительность научного труда и позволяет получить более качественные научные результаты в значительно более короткие сроки.
В интересах ли науки бюрократически контролировать использование ИИ диссертантами в своей работе над темой? – Это проблема не столько научная, как главным образом управленческая, связанная с государственным контролем за аттестацией научных кадров.
С точки зрения науки совершенно безразлично, выдал научный результат студент, аспирант, кандидат или доктор наук. Этот результат становится достоянием всего человечества.
В таком случае на одной чаше весов оказывается всемирная польза научного результата, а на другой – наличие или отсутствие ученой степени у конкретного отдельного лица. Всякий человек в здравом уме определит, какая чаша весов перевешивает другую.
Но у бюрократии на уме не общий научный интерес, а свой собственный бюрократический. Для нее ответ на вопрос: «кому служит на пользу» или «кому во благо» диктуется не общим государственным, а ее собственным частным интересом.
И если на научных работах можно «наварить», бюрократия этот момент мимо своего внимания пропустить не может. Тогда и появляются изощренно издевательские требования к количеству и форме научных публикаций в соответствующих научных прибыльных изданиях (при отсутствии одновременно бесплатных государственных), к доброчестности диссертантов и т.д.
+ + +
Проблему участия ИИ в научно-исследовательской деятельности, решением которой (разумеется, «в интересах науки») обеспокоилась чиновничья братия, относится к разряду управленческих проблем, связанных с контролем со стороны государства за аттестацией научных кадров.
Подтверждением тому служит новое постановление КМУ от 07.10.2026 г., которым изменяется постановление от 12.01.2022 г. Этими изменениями обновлен порядок присуждения степени доктора философии. Складывается впечатление, что в последнее десятилетие главной фигурой и «пупом земли» в науке стали не доктора наук с академиками, а «доктор философии», если судить по количеству внимания со стороны чиновней бюрократии, уделяемого присуждению данной ученой степени.
Вот и очередное постановление правительства «уточняет процедуры защиты диссертаций, рассмотрения сообщений о нарушениях академической добросовестности и лишения учёной степени», «приводит процедуру аттестации в соответствие с законодательством об административной процедуре и академической добросовестности, а также более чётко определяют механизмы реагирования на нарушения».
«Захист дисертації має бути процедурою, якій довіряють і здобувач, і наукова спільнота. Тому наше завдання — зробити правила максимально зрозумілими: як розглядаються повідомлення про порушення, хто ухвалює рішення, як його можна оскаржити та яка відповідальність настає у разі доведеного порушення академічної доброчесності. Водночас важливо, щоб відповідальність не обмежувалася лише здобувачем. Заклади та члени разових рад також мають відповідально ставитися до якості атестації та дотримання встановлених процедур», — зазначив заступник Міністра освіти і науки України Денис Курбатов.
Лукавит чиновник… Если защита диссертации «должна быть процедурой, которой доверяют и соискатель, и научное сообщество», то лучше всего о такой процедуре могут позаботится именно они. Всё-таки доверие самому себе обычно всегда несколько выше чем доверие тем, кто «приводит процедуру аттестации в соответствие с законодательством об административной процедуре и академической добросовестности».
Почему научная деятельность, включая научную аттестацию, должна проходить в соответствии с административной процедурой – на этот вопрос нам не отвечают, как нет ответа и на вопрос о том, почему для бюрократии презумпция виновности соискателя и вины научного учреждения сильнее презумпции их невиновности.
А ответ следует искать в материалистическом взгляде на вопрос. Тотальное подозрение бюрократами ученых в научной недоброчестности появляется там и тогда, где и когда сами бюрократы заинтересованы в администрировании науки и из этого процесса администрирования получают ту или иную выгоду.
И вот здесь мы подошли к тому главному, о котором уже неоднократно на этом сайте говорилось и из чего в основном рождается бессмыслие в законах, о котором сказано выше.
Нарушение здравого смысла в законодательстве, относящемся к сфере науки, будет продолжаться до тех пор, пока в Украине будет существовать Министерство науки и образования (МОН) в системе государственного управления. Этот МОНстр разрушает отечественное образование, но еще больше отечественную науку.
И дело даже не в качестве чиновников этой структуры (хотя это немаловажно, но у нас весь государственный аппарат недоброякісний, а других найти непросто), а в необдуманном соединении науки с образованием в одном министерстве. В итоге чиновники МОН с позиций более простого образовательного уровня навязывают чуждые науке административные подходы и методы, игнорируя самое природу науки как традиционно самоуправляемого института.
Если уж на самом деле озаботится доверием соискателей ученых степений и научного сообщества к государственным чиновникам и их доброчестностью, то всё решается гораздо проще, чем придумывать каждые два года новые постановления КМУ. Для этого достаточно реорганизовать МОН в МОК (министерство образования и культуры), а науку выделить в отдельное министерство науки и инноваций, при этом методическую составляющую государственного управления наукой оставить за НАН Украины.
Тогда и подготовка научных кадров с их аттестацией будет заметно упрощена и больше рационализирована, и не нужно будет засорять бюрократической бессмысленной шелухой и так некачественное законодательство. И доверие ученых к государству сразу станет повышаться, потому что государство, со своей стороны, оказывает таким шагом доверие научному сообществу страны.
А уже новым министерствам придется заняться не придумыванием и насаждением «в турборежиме» всё новых разрушительных «реформ», а им нужно будет провести одну-единственную комплексную контрреформу, которой упростить в разумных пределах законодательство об образовании и о науке, приведя его в соответствие с гарантированным статьей 41 Конституции Украины правом каждого пользоваться и распоряжаться результатами своей интеллектуальной, творческой деятельности, вне зависимости от того, какие ограничения этого права в части использования ИИ вздумают устанавливать министерские чиновники. А заодно и в соответствие с гарантиями ст.ст. 53 и 54 Конституции права на образование и на свободу научного творчества, моральных и материальных интересов, возникающих в связи с разными видами интеллектуальной деятельности.
И в этом им может сильно помочь ИИ, против участия которого в научных исследованиях молодых ученых сегодня так ополчились МОНовцы …